Нюня сѣла на кушетку и, поднявъ на брата смущенные, красивые глаза, заговорила съ такимъ видомъ, что было видно, какъ долго и обдуманно она собиралась къ нему.
-- Митя, ты не сердись на меня, я хотѣла тебѣ сказать, хотя это, конечно, не мое дѣло, что папа такъ недоволенъ тобою, что я просто боюсь за ваши отношенія, -- деликатно смягчая значеніе своихъ словъ, сказала она.
Рославлевъ сразу догадался въ чемъ дѣло, и ему стало холодно, какъ будто его поймали въ скверной и мальчишеской продѣлкѣ. Онъ тупо стоялъ передъ Нюней, не смѣя отвести глазъ, и судорожно шевелилъ пальцами лѣвой руки. И Нюня смотрѣла на него, и въ ея глазахъ ясно выражались смущеніе и смутное тревожное любопытство. Она знала, что существуютъ дома терпимости и что ихъ посѣщаютъ всѣ молодые люди, но никакъ не могла, представить себѣ, что и братъ тоже бываетъ тамъ. Она была чистая дѣвушка и даже боялась думать о такихъ сторонахъ жизни, но инстинктъ тревожилъ ее, подсказывая то, что дѣлалъ братъ, и что-то смутно и интересно волновалось въ ней.
-- Что же, Митя? -- вздрагивающимъ голосомъ спросила она.
И опять Дмитрій Николаевичъ съ недоумѣніемъ подумалъ:
"Да что же это въ самомъ дѣлѣ? Неужели это дѣйствительно гадко, или всѣ такъ опошлились, что уже не могутъ видѣть ничего кромѣ гадости... даже въ самомъ хорошемъ дѣлѣ!.."
-- Видишь ли, Нюня -- заговорилъ онъ такимъ голосомъ, точно заикался на каждомъ звукѣ, -- это очень тяжело... что мы съ отцомъ не понимаемъ другъ друга... И что, вообще...
-- Ты бы попробовалъ объясниться съ нимъ, -- робко предложила Нюня, вдругъ испугавшись, что онъ заговоритъ о томъ, о чемъ ей очень хотѣлось, чтобы онъ заговорилъ.
-- Врядъ ли онъ пойметъ меня, -- съ горечью сказалъ Дмитрій Николаевичъ, и очень красивою показалась ему эта горечь и ободрила его: -- слишкомъ разныхъ взглядовъ мы съ нимъ люди.
-- Митя, нашъ папа всегда былъ человѣкомъ интеллигентнымъ, -- слегка обижаясь за отца, возразила Нюня. -- Его взгляды всегда были самые лучшіе, всегда честные... И если то... все это хорошо, то онъ пойметъ...