Чувство нѣжности къ отцу появилось у него; Дмитрій Николаевичъ почувствовалъ слезы на глазахъ и рѣшимость прямо и откровенно сказать все. Онъ подошелъ къ Нюнѣ и, взявъ ее за плечи, простымъ и груднымъ голосомъ проговорилъ:
-- Ты права, Нюня... Но ты сама не считаешь меня дурнымъ?
"Вотъ оно!" съ испугомъ и замирающимъ любопытствомъ подумала Нюня и, поднявъ глаза и усиливаясь не покраснѣть, отвѣтила:
-- Я знаю, что ты не способенъ ни на что... гадкое...
-- Спасибо, -- растроганно отвѣтилъ Дмитрій Николаевичъ, искренно чувствуя въ эту минуту, что не способенъ ни на что дурное, и, не опуская рукъ сказалъ. -- Больно видѣть, Нюня, что именно то, что ты считаешь самымъ святымъ, понимается людьми близкими, какъ... преступленіе, -- докончилъ онъ, испугавшись слова "развратъ", которое пришло ему въ голову.
-- Митя, пойди къ папѣ! -- вдругъ со слезами на глазахъ и съ особеннымъ проникновеннымъ звукомъ голоса сказала Нюня.
Дмитрій Николаевичъ смутился, и замялся, но глаза Нюни такъ довѣрчиво и съ такой любовью смотрѣли на него, что онъ, противъ воли путаясь, проговорилъ:
-- А онъ дома?
-- Дома... онъ въ кабинетѣ и одинъ... Пойди, Митя! -- умоляющимъ голосомъ протянула Нюня и взяла его за руки.
-- Хорошо... я пойду, -- неровно проговорилъ Дмитрій Николаевичъ, медленно подвигаясь къ двери.