Рославлевъ взялъ его за пуговицу и, глядя ему въ лицо сверху внизъ, добродушно проговорилъ:
-- Ну, счастье... Я тебя и хочу просить... Я больше всего хочу, чтобы она была счастлива... -- и лицо у него стало самодовольно-скромное.
-- А ты женись на ней... любитъ тебя и женись!.. Вотъ и счастье... пока, на первый случай!..
-- Глупости, -- искренно и машинально засмѣялся Рославлевъ, -- а мнѣ въ самомъ дѣлѣ кажется, что она не на шутку того... Голубчикъ, пойди къ ней завтра... она въ больницѣ теперь сидѣлкой... Отдай ей деньги и скажи, что это отъ меня на машинку и тамъ... А то, ей-Богу, невозможное положеніе получилось... Чортъ знаетъ, что такое... Вѣдь не могу же я на ней въ самомъ дѣлѣ жениться!
Семеновъ молча посмотрѣлъ въ его покраснѣвшее, пухлое и здоровое лицо.
-- И какая же ты дрянь! -- съ страшной ненавистью задавленнымъ голосомъ проговорилъ онъ.
-- Что? спросилъ, не разслышавъ Рославлевъ. Онъ былъ почти вдвое больше Семенова, и отъ всего его здороваго тѣла дышало страшной силой и самоувѣренностью.
-- Дрянь ты, говорю! -- повторилъ Семеновъ, но противъ воли его голосъ былъ уже шутливый и игривый.
-- Ну, пускай! -- самодовольно и весело улыбнулся Рославлевъ. -- А ты все-таки будь другомъ, устрой это дѣло... а?
Жидкіе волосы прилипли къ холодному лбу Семенова, ему было трудно стоять, жалко себя и стыдно того, что онъ сказалъ.