Рославлевъ, уже надѣвшій шинель и фуражку, безсмысленно посмотрѣлъ на него и сказалъ:
-- Къ чему это ты?
-- Да ты же вотъ... самъ лѣзешь съ исправленіями и самъ же...
-- Да она сама попросила.
-- Сама?.. Да ты же разсказываешь, что она въ тебя влюбилась... Она... она у тебя счастья, человѣка искала... ей постоянное животное презрѣніе опротивѣло... А ты что ей преподнесъ? Добродѣтель картонную... Да развѣ нужна добродѣтель несчастному человѣку? Эхъ, вы!..
-- Что ты говоришь, ей-Богу..?! -- съ досадой сказалъ Рославлевъ, уходя.
Но Семеновъ со злобой и съ накипающими почему-то слезами жалости къ самому себѣ пошелъ за нимъ въ темную переднюю. Рославлевъ возился съ калошами, а Семеновъ продолжалъ говорить.
-- Неужели ты до сихъ поръ не понимаешь, что добродѣтель нужна и хороша только сытому брюху!
-- Слыхали мы это! -- пробормоталъ Рославлевъ, котораго начало тяготить это, непонятное ему, озлобленіе и хриплый, тонкій голосъ больного.
-- Нѣтъ, не слыхали! -- закричалъ Семеновъ со злыми слезами въ голосѣ и размахивая руками. -- А это правда! Я тебѣ это говорю... Я вотъ умираю и знаю это теперь... теперь меня никто не надуетъ жалкими словами! Счастье нужно, здоровье нужно, но умирать нужно, а не... вотъ...