Баронесса что-то слабо и неясно выговорила, подняла руку и зарыдала. И рыданіе это было такъ безконечно жалко и страшно, что Саша, расширивъ глаза, замолчала, а потомъ съ ужасомъ и гнѣвомъ выскочила въ коридоръ и побѣжала прочь.
На дворѣ уже свѣтало.
Саша подошла къ запотѣвшему окну и, глядя на смутно виднѣвшуюся улицу, взялась за голову и сказала громко и протяжно:
-- Всѣ сгніемъ... и я и всѣ... кабы радость какая! A такъ все равно! Скучно... ску-учно!..
Мимо окна съ тусклымъ дребезжаньемъ пронеслась карета съ зажженными фонарями. Рослыя лошади стлались по мостовой, и Саша замѣтила важнаго, вытянувшаго руки кучера.
"Съ балу, должно, -- подумала она, -- такъ ежели бы... а то!.. Что жъ?.. Богъ съ ними совсѣмъ... Кучеръ-то, чай, всю ночь сидѣлъ, ждалъ, -- почему-то пришло ей въ голову. -- Ахъ ску-учно!.. За что?.."
За окномъ блестѣла мокрая мостовая. И глаза у Саши стали мокрые, какъ мостовая, и ей показалось, что вся она слилась въ одно съ этой мостовой, сѣрымъ небомъ, сѣрымъ мокрымъ городомъ, будто нигдѣ нѣтъ ничего яснаго, чистаго, живого, а только одна больная, безсмысленно-нудная слякоть.
И это ощущеніе, противное и неестественное въ молодомъ, полномъ силы, красоты и желанія счастья существѣ, прошло только тогда, когда Саша въ новомъ стального цвѣта, красивомъ платьѣ, купленномъ на деньги Рославлева, въ огромной прелестной шляпѣ вошла въ залъ "Альказара" и въ зеркалѣ увидѣла то, что любила больше всего: самое себя, красивую, нарядную, прелестную съ ногъ до головы:
И уже когда она была совсѣмъ пьяна, Саша выговорила:
-- Чортъ съ вами со всѣми!