На дачѣ жилъ нѣкто Ивановъ. Это былъ добрый, интеллигентный человѣкъ, и жена у него была еще молодая, очень красивая и милая. Я любилъ ходить къ нимъ по вечерамъ. Лѣтомъ, въ теплыя лунныя ночи, мы, Ивановъ съ женой, я и сестра его жены Нюта, до разсвѣта засиживались на балкончикѣ дачи, освѣщенномъ полной луной, и тихо, мечтательно разговаривали, глядя въ темный лѣсъ, отъ котораго, точно отъ рѣки, тянуло сырой глубиной. Иногда же ходили гулять далеко въ поле и по бѣлой, отъ луннаго свѣта и пыли, дорогѣ долго шли впередъ къ уходящимъ все дальше и дальше, окутаннымъ лунной дымкой горамъ.
Я съ Нютой шли всегда впереди. Нютѣ недавно исполнилось семнадцать лѣтъ и отъ ея смуглаго личика и изящной, тонкой фигурки, гибко двигающейся подъ шуршащей бѣлой кофточкой, обвѣвало меня теплотой и свѣжестью чистой молодости, самой ранней женской весны.
Я уже любилъ ее, и когда бралъ подъ свой локоть хрупкую, круглую ручку, неуловимо скользившую подъ тонкимъ рукавомъ, чувствовалъ такое громадное, счастливое напряженіе, что слезы выступали на глазахъ.
Иногда мы уходили далеко впередъ и когда останавливались поджидать Ивановыхъ, оглядывались назадъ и почему то смотрѣли другъ на друга улыбаясь. А они смутно виднѣлись вдали и долго медленно подходили, призрачные отъ луннаго свѣта, какъ будто плывущіе надъ бѣлой дорогой, пока можно было уже различать ихъ короткія, черныя тѣни отъ нихъ самихъ. Они подходили и тоже улыбались, точно просыпаясь отъ хорошаго сна. Ивановъ снималъ шляпу и, медленно проводя рукой по волосамъ, говорилъ:
-- Какъ хорошо, господа!
А жена его, блестя глазами, такими же большими и темными, какъ у Нюты, поднимала къ нему лицо, освѣщенное бѣлой луной и прижималась грудью къ его рукѣ, красиво и незамѣтно.
Потомъ мы шли дальше. Я бережно несъ теплую ручку Нюты, болталъ ей счастливый вздоръ, подбирая самыя красивыя, веселыя и нѣжныя слова которыя только зналъ. За нами слышались легкіе шаги и тихіе, углубленные голоса; надъ головой попискивали невидимыя ночныя птички; иногда густо и важно жужжалъ пролетая жукъ и гдѣ-то глупо шлепался о дорогу. Луна, казалось, стояла на одномъ мѣстѣ и смотрѣла на насъ бѣлымъ, загадочнымъ лицомъ. И мнѣ чудилось, что ночной воздухъ, упруго и осторожно трогающій наши волосы, не воздухъ, а само легкое, красивое счастье.
Ивановы знали о нашей любви и хотя изъ деликатности не давали этого замѣтить, но окружали ее такой тонкой и неуловимой лаской, что казалось, будто и лѣсъ вокругъ дачи, и солнце, и ясныя зори вечеровъ и лодка, покачивавшая насъ съ Нютой на широкой рѣкѣ, -- все думало только о томъ, какъ бы придать нашей любви самый красивый и изящный колоритъ.
Но самое главное, что придавало нашей любви характеръ полнаго, яснаго счастья была та постоянная и крѣпкая любовь, которой любили другъ друга они сами. Въ этомъ красочномъ, глубокомъ чувствѣ было все что создаетъ изъ связи мужчины и женщины великую тайну сліянія двухъ въ плоть едину. Порой, по румянцу, вспыхнувшему на смугломъ лицѣ женщины, по томности движеній ея красиваго большого тѣла, я утадывалъ близость безумнаго порыва страсти который гдѣ-нибудь на горячей отъ солнца травѣ, подъ голубымъ вѣчнымъ небомъ, броситъ ее безстыдную и жаркую на все, что захочетъ сдѣлать съ ней онъ. А иногда, когда Ивановъ былъ грустенъ, или боленъ, или просто задумывался надъ своими замыслами, молодая женщина подходила къ нему съ такой лаской и трогательной привязанностью, что отъ нея вѣяло материнской святостью, а онъ казался тихимъ ласковымъ мальчикомъ. Иногда же они спорили о чемъ-нибудь и спорили такъ горячо и въ то же время любовно, что видно было, какъ въ этихъ двухъ, мужчинѣ и женщинѣ, работаетъ одна мысль.
Они прожили вмѣстѣ девять лѣтъ, но я не могъ бы сказать: кто глубже и ярче любилъ -- я ли Нюту, семнадцатилѣтнюю дѣвушку, обѣщавшую мнѣ новое наслажденіе, или Ивановъ свою жену, каждая ласка которой, каждый изгибъ тѣла и каждое движеніе были ему знакомы.