Помню, разъ, возвращаясь домой, я остановился на лугу уже сѣдомъ отъ предутренней росы, повернулъ лицо къ чистой, радостной зарѣ, подымавшейся надъ рѣкой, и подумалъ:

"Боже, дай мнѣ, чтобы вся моя жизнь съ Нютой была была такая же..."

Эта мысль дала почву и радость моей любви. Я былъ страстнымъ, увлекающимся человѣкомъ. Каждая красивая женщина, проходившая мимо меня, въ неуловимомъ волненіи своихъ сильныхъ бедеръ, груди и покатыхъ плечъ, созданныхъ для ласки и покорности, зажигала меня загадочнымъ томленіемъ. Когда я былъ еще совсѣмъ молодымъ юношей и съ серьезностью взрослаго соединялъ глупую мечтательность мальчика, я мечталъ: если бы обладать такой безпредѣльной гипнотической силой, чтобы покорять всякую женщину!.. Мечты эти были цѣлой поэмой безконечнаго, цѣломудреннаго сладострастія, поэмой, въ которой каждая красивая молодая женщина должна вписать свою и нарядную, и нагую строфу. Будучи взрослымъ я оставался такимъ же мечтателемъ и смотрѣлъ на женскую красоту, какъ на единственное счастье данное природой человѣку.

Быть можетъ, что, если бы возлѣ не было такой красивой любви, я не подумалъ бы связать всю свою жизнь съ одной Нютой. До сихъ поръ я искренно думалъ, что всякая любовь проходитъ, всякая страсть теряетъ ту глубину переживаній, которую даетъ новая женщина, и начинаетъ тяготить, какъ докучный, неотвязный долгъ. И я понималъ, что нѣтъ ничего ужаснѣе, какъ тоска по женскому тѣлу, когда еще любишь, уважаешь и цѣнишь душу любовницы, уже отдавшей все, что было у нея.

-- Лучше разлюбить, лучше возненавидѣть тогда! -- говорилъ я.

Но теперь я понялъ, что и одна женщина можетъ наполнить всю жизнь, утопить въ своемъ тѣлѣ, въ его преданной и постоянной страсти, всѣ желанія и дать такое полное существованіе, что весь остальной міръ станетъ только многоцвѣтной рамкой для законченной, полной жизни.

Конечно, это было бы рѣдкое счастье, но я видѣлъ примѣръ этого счастья и чувствовалъ, что Нюта та же Нина Алексѣевна, только еще моложе, красивѣе и сладострастнѣе. И сознательно я отказывался теперь отъ всѣхъ женщинъ, рѣшая всю свою жизнь отдать одной Нютѣ. И впереди, казалось мнѣ, длинный и ясный, полный красоты и тепла, раскрывался передо мною солнечный день настоящей жизни.

Нюта знала мои мысли -- я не скрывалъ отъ нея ничего, -- и смѣялась имъ загадочнымъ дѣвичьимъ смѣхомъ. Но глаза ея свѣтились такимъ ровнымъ и радостнымъ огнемъ, что я смѣялся вмѣстѣ съ нею и непоколебимо вѣрилъ въ свою мечту.

II.

Рѣка была любимымъ мѣстомъ нашихъ прогулокъ. У насъ была своя лодка, называвшаяся почему то "Прекрасной Невернезой", и два китайскихъ фонарика, красныхъ, какъ кровь. Иногда мы зажигали ихъ и выѣзжали на середину самаго широкаго протока рѣки. Все голубѣло вокругъ отъ звѣзднаго неба. Звѣзды дрожали вверху и колыхались въ темной водѣ, а фонарики, повѣшенные на палкахъ съ носа и кормы лодки, плавно раскачивались, бросая въ темной безднѣ красноватые блики. Это было такъ красиво, что даже разговаривать не хотѣлось.