Но тамъ, гдѣ рѣка разливалась по низкимъ лугамъ, по вечерамъ вставали сырые, пронизывающіе туманы. При лунѣ казалось, будто надъ водою ходятъ зловѣщіе призраки.
-- Это и есть призраки!-- сказалъ я однажды.
-- Какъ?-- удивилась Нюта.
-- Ну, да... это призраки тифа, лихорадки и чахотки.
Ивановъ серьезно засмѣялся.
Не знаю, просто ли потянуло холодомъ отъ болотъ, или смѣхъ его прозвучалъ слишкомъ странно, но стало жутко. Мы долго смотрѣли на тощія, призрачныя тѣни бѣловатыми толпами ходившія подъ мѣсяцемъ, точно онѣ выползли изъ болотъ потанцовать при лунномъ свѣтѣ. Подулъ вѣтерокъ, и видно было, какъ онѣ затолпились, заколыхались, вытянулись и вдругъ побѣжали въ одну сторону, къ далекимъ полямъ по ту сторону холодной рѣки.
-- Страшно!-- сказала Нюта, и мы далеко отплыли отъ этого мѣста къ крѣпкому лѣсному берегу.
Обычно на рѣкѣ было пустынно и тихо. Только иногда съ сосѣднихъ дачъ, которыхъ было немного въ этихъ мѣстахъ, выѣзжали кататься барышни въ малороссійскихъ костюмахъ и добродушные студенты въ заломленныхъ на затылокъ голубыхъ фуражкахъ и разноцвѣтныхъ рубахахъ. Они ѣздили взадъ и впередъ по широкому разливу и пѣли малороссійскія и революціонныя пѣсни. Мы посмѣивались надъ ними, но любили: ужъ очень они были молоды и счастливы. Иногда они варили кашу и разводили на берегу яркіе костры, прыгающимъ возбужденнымъ свѣтомъ озарявшіе нижнія вѣтви наклоненныхъ, задумчивыхъ дубовъ. И лѣсъ и рѣка оживали, и казалось, обступали со всѣхъ сторонъ яркое, веселое пламя и хохочущую, дурачущуюся молодежь. И только дальніе болотные призраки одиноко бродили, въ холодномъ лунномъ свѣтѣ, по своимъ зловѣщимъ омутамъ, чуждаясь яркихъ пятенъ и звуковъ веселья.
Мы ѣздили смотрѣть на пикникъ и слушать пѣсни. Насъ забавлялъ загадочно-откровенный, черезчуръ русалочій смѣхъ барышень въ малороссійскихъ костюмахъ и неестественно мужественный видъ студентовъ, продѣлывавшихъ чудеса храбрости и ловкости, рискуя каждую минуту холодной ванной, на глазахъ своихъ барышенъ.
Но въ праздникъ на рѣкѣ появлялись мѣщане изъ города. Разодѣтые въ красные рубахи и сапоги со сборами, въ зеленые и розовые шелковые платки и неописуемо яркія юбки, они ухарски визжали на гармоникахъ и превращали нашу милую рѣку въ сплошной кабакъ. Къ концу вечера они, точно одурѣлые, кричали, дрались, какъ звѣри, и иногда тонули. Тогда по всей рѣкѣ часа три, подымая илъ, тащили мокрые невода, шарили баграми, вытягивали страшныя, зеленыя коряги, выли, причитали и ругались обалдѣлыми, грубыми голосами. А потомъ, гдѣ-нибудь на зеленой, сырой травѣ, у самой воды, долго лежалъ одинокій, голый трупъ, и изъ-подъ мокраго рядна глядѣло въ синее небо вздутое, страшное лицо съ тусклыми, рыбьими глазами. Возлѣ сидѣлъ стражникъ и сосалъ вонючую цыгарку, а все вмѣстѣ отравляло рѣку на нѣсколько дней, напоминая о томъ, сколько еще идіотовъ и скотовъ на бѣломъ свѣтѣ.