Вотъ въ эти дни намъ ничего не оставалось больше ѣздить кататься на заводи, гдѣ ходили лунные призраки, и въ одну изъ такихъ поѣздокъ, подъ визгъ и скрежетъ раздираемыхъ на части гармошекъ, долетавшіе изъ лѣсу, Нина Алексѣевна простудилась.
Одинъ изъ тощихъ, полуневидимыхъ призраковъ неслышно подошелъ къ ней по глади застывшей воды и обнялъ ея живое, прекрасное тѣло.
Какъ все-таки странно, что никогда человѣкъ не угадываетъ приближеніе смерти. Быть можетъ, Нина Алексѣевна была счастлива и весела, смѣялась въ ту самую минуту, когда смерть начала отсчитывать, сколько часовъ осталось ей жить. Она только пожаловалась, что становится холодно, но даже домой не звала.
На другой день я былъ еще въ городѣ, когда ко мнѣ вошелъ Ивановъ и съ нимъ въ комнату вошло что-то иное, не то добродушное веселье, которымъ вѣяло отъ него всегда.
-- Жена умираетъ!-- сказалъ онъ негромко и лицо его не измѣнилось.
Это было ужъ каменное лицо человѣка, достигшаго предѣловъ скорби, за которыми кончаются слезы и жалобы и наступаетъ молчаніе.
Я проявилъ тогда гораздо больше шумнаго испуга. Сначала не повѣрилъ и чуть ли не заставилъ его увѣрять меня въ томъ, что жена его дѣйствительно умираетъ, потомъ поблѣднѣлъ, засуетился, побѣжалъ за докторомъ. Ивановъ все время оставался молчаливъ и неподвиженъ. По дорогѣ отъ доктора мы зашли въ аптеку за первыми лекарствами. Ихъ приготовляли долго. Аптекарь, жестоко равнодушный человѣкъ, пропитанный запахомъ аптеки и высохшій отъ него до самаго сердца, долго и методично заворачивалъ каждый пузырекъ въ двѣ, три бумажки, припечатывалъ, перевязывалъ, заклеивалъ облатками, стараясь наклеить ихъ ровненько и аккуратно. Казалось, онъ дѣлаетъ это или для собственнаго удовольствія или на зло. Я не могъ сидѣть на мѣстѣ отъ волненія, былъ рѣзокъ съ аптекаремъ, сердился, возмущался и въ тоскѣ переходилъ отъ окна къ окну.
Ивановъ сѣлъ на диванчикъ у двери, такъ и просидѣлъ все время совершенно неподвижно. Лицо у него было какое-то странное, точно онъ внутренно прислушивался къ чему-то необыкновенному. Иногда мнѣ казалось, что онъ слышитъ что-то подъ поломъ аптеки, и становилось страшно.
"Катится колесница Джагернаута и я слышу шумъ и грохотъ ея колесъ!.." машинально вертѣлось у меня въ мозгу, назойливо и тупо повторяясь.
Можетъ быть, это и въ самомъ дѣлѣ былъ, слышимый ему одному, шумъ и грохотъ катафалка, приближающагося, чтобы навсегда увести его счастье. И онъ какъ будто измѣрялъ разстояніе между неизбѣжнымъ концомъ и своей собственной жизнью, не мыслію, а всѣмъ существомъ своимъ соображая, можетъ ли онъ довести ее до конца и долго ли придется жить.