Былъ солнечный день и ясность голубого неба улыбалась на всемъ. Далекія горы, поля и изгибы блестящей на лугахъ рѣки были воздушны и легки.
Я уже немного овладѣлъ собой и, искоса посматривая на заострившіися профиль сидящаго рядомъ со мною на дрожкахъ Иванова, и хотѣлъ, и не могъ проникнуть въ его душу. Что-то ужасное совершалось въ ея темной глубинѣ, въ которую уже не проникалъ ни одинъ лучъ солнца, ни одинъ веселый звукъ, доносившійся съ луговъ. Но на поверхности не было ничего особеннаго и лицо его напомнило мнѣ блестящую, мирную голубую рѣку, на днѣ которой лежитъ утопленникъ. Рѣка неподвижна, она принимаетъ ласковые оттѣнки, меланхолично шевелитъ метелками камышей и отражаетъ въ себѣ бѣлыя облака, а гдѣ-то тамъ, въ сырой и зеленой ея глубинѣ, гдѣ тянутся слизистыя зеленыя нити и ползутъ рѣчные гады, въ это время завершается послѣдняя страшная борьба со смертью.
На дачѣ все было сбито съ мѣста, точно послѣ погрома. Потемнѣвшее личико Нюты не улыбалось мнѣ, деревья стояли вокругъ дома неподвижно, какъ будто тоже слушали и ждали, а ихъ зеленая, темная глубина казалась жуткой, таящей тайну. И когда я изрѣдка выходилъ въ лѣсъ, чтобы опомниться и собраться съ мыслями, меня окружало слишкомъ торжественное молчаніе.
День и ночь, и опять день смерть стояла на опушкѣ, и мы ощущали ея присутствіе въ страшной тяжести, подавлявшей даже голоса. Она какъ будто раздумывала, -- войти или нѣтъ, и порой казалось, что вотъ она отодвинется къ первымъ деревьямъ лѣса, оглянется и беззвучно уйдетъ въ зеленую чащу. И оживится земля, и запоютъ птицы, засмѣются наши сердца, и солнце утромъ умоется росою, чтобы освѣтить нашъ домъ новымъ радостнымъ свѣтомъ.
Въ послѣднюю ночь Нинѣ Алексѣевнѣ стало какъ будто лучше. Она пришла въ себя и хотя не говорила отъ слабости, но улыбалась слабо и блѣдно. Только сухой, блестящій взглядъ ея все переходилъ съ лица на лицо, будто спрашивая о чемъ-то, непонятномъ для насъ. Все ожило. Зажгли лампы и пили чай, говоря другъ другу:
-- Ну, слава Богу... кризисъ, кажется, миновалъ!
Но когда я вышелъ на площадку передъ домомъ, я ясно почуялъ, какъ быкъ чуетъ въ полѣ окровавленную бычью кость, что смерть не ушла. Она была тутъ, въ дверяхъ, готовая войти, и тьма, облѣпившая землю, пугала меня своими черными пятнами. Лѣсъ подступилъ къ самому дому и давилъ мозгъ своей глухой неподвижностью.
И смерть вошла: когда я вернулся, Нюта, съ перекошеннымъ отъ страданія лицомъ, сообщила мнѣ, что Нинѣ Алексѣевнѣ опять хуже.
Я вошелъ и самъ почувствовалъ, что есть нѣчто страшное, послѣднее въ томъ, что, никого не спрашивая и даже не думая, -- можно ли? -- я вошелъ въ спальню молодой женщины.
Долго и робко смотрѣлъ я въ красивое горящее лицо, разметавшее по бѣлой подушкѣ черные, спутанные волосы. А утромъ, когда встало солнце, она умерла и лежала на кровати каменно-спокойная, четко вырѣзываясь на сѣрой стѣнѣ землисто-сѣрымъ, каменнымъ профилемъ.