Былъ человѣкъ и жилъ своей яркой, красивой жизнью. Смотрѣли на него другіе люди, радовались и видѣли красоту, глубину переживаній, радость жизни, занимавшіе въ мірѣ ничѣмъ не смѣняемое, ничѣмъ не заполняемое мѣсто. Казалось невозможнымъ представить себѣ міръ безъ этого живого, сильнаго тѣла, безъ этой тонкой, своеобразной души. И вотъ что-то свершилось: потухъ какой-то лучъ и комъ земли лежитъ мертвой грудой; на томъ мѣстѣ, гдѣ создавались и разсцвѣтали тончайшіе узоры жизни, уже начатъ безобразный процессъ гніенія.
Было это ужасно, и веселый солнечный міръ, пестрѣвшій всѣми красками и цвѣтами, подернулся неуловимымъ чернымъ флеромъ. Но еще ужаснѣе было то, что осталось на землѣ и что надо было принять и разрѣшить.
Эта женщина жила не столько потому, что она ходила, смѣялась, пѣла и любила, а потому, что яркій цвѣтъ ея жизни крѣпкими корнями росъ изъ жизни другихъ людей, въ нее изливавшихъ свою собственную жизнь. И когда ея не стало, корни оборвались, и ихъ кровавые концы, какъ обнаженные нервы, трепетно и страшно забились въ пустотѣ
Насколько была велика любовь, настолько было неизбѣжно страданіе. Я помню, какъ припомнились всѣ мелочи жизни ея и показалось ужаснымъ, что ей не отдавали столько вниманія, сколько можно было, не взяли отъ нея столько, сколько она могла дать. Казалось, что произошла страшная ошибка, по нерадѣнію, тупости и глупости, утрачено громадное богатство, и сознаніе непоправимой вины было остро, какъ ножъ. И опять-таки, еще ужаснѣе было страшное сознаніе, что все это только кажется такъ, а въ дѣйствительности сколько бы любви, нѣжности и вниманія не было дано ей, рано или поздно пришла бы смерть, какъ придетъ ко всѣмъ, и было бы то же, только тѣмъ мучительнѣе, чѣмъ больше было бы любви и нѣжности.
Я никогда не забуду тѣхъ двухъ часовъ, когда мы перевозили гробъ съ трупомъ Нины Алексѣевны въ городъ.
До города было шесть верстъ и дорога почти цѣликомъ шла по сыпучему, желтому песку, посылавшему въ поле крученые вихри сухой, мелкой пыли. Лошади тащились шагъ за шагомъ; колеса съ глухимъ шорохомъ прорѣзали сыпучую глубину; крутился песокъ въ колесахъ, и гробъ, раскаляемый солнцемъ, медленно качался въ пустомъ полѣ, подъ густымъ, скупымъ небомъ.
Мы шли за гробомъ, и его тяжкая, уродливая голова качалась передъ нами. Тамъ въ ней, въ тѣсномъ, деревянномъ черепѣ, должно быть, такъ же качалась и глухо стукала о доски, мертвая, закостенѣлая головка. Изъ щели гроба торчала чистая, бѣлая кисея, прохваченная гвоздями, точно стальными зубами, ядовито вонзившимися въ чистое, молодое тѣло. И изъ этой же щели сладко нудной волной уже шелъ трупный запахъ и тяжелымъ гнуснымъ облакомъ тянулся за гробомъ.
Кончено все, и та женщина, коснуться нѣжнаго тѣла которой было бы счастьемъ для каждаго живого человѣка, та женщина, которая всю жизнь старалась украшать своей красотой, изящностью и нѣжностью, теперь, уже не зная того, душила насъ трупнымъ смрадомъ, возбуждая тошноту и мучительное для сознанія чувство омерзенія.
Я обманывалъ себя, старался не слышать этого сладкаго смрада и больше всего на свѣтѣ боялся, чтобы моя невольная блѣдность и судороги на лицѣ, когда смрадъ попадалъ въ ротъ, не были замѣтны Иванову. Страшнымъ усиліемъ мозга я старался понять, что долженъ думать и чувствовать онъ, самый близкій къ ней, связанный съ этимъ самымъ разлагающимся тѣломъ памятью о прекрасныхъ, таинственныхъ ласкахъ, о наготѣ его, о той душѣ, которая жила въ немъ и которая была извѣстна цѣликомъ только ему одному. Иногда мнѣ уже какъ будто рисовалось что-то безформенное и тяжелое, но мозгъ утомленно падалъ, и я тупо шелъ сзади, по временамъ задыхаясь въ волнѣ ядовитой, смердящей сладости.
Мы похоронили ее, сравняли землю между нею и нами и отдали ее червямъ, во тьмѣ, въ одиночествѣ подъ землею.