III.
Жизнь стала пустой и тяжелой. Я попрежнему бывалъ на дачѣ, попрежнему мы съ Нютой тихо уходили въ лѣсъ и поле, но разговоры наши стали скупы и блѣдны, какъ будто улетѣла ихъ живая душа.
Ивановъ жилъ. Онъ бродилъ по дому, ѣздилъ въ городъ, ѣлъ, пилъ и спалъ, но странно было глядѣть на него. Все хотѣлось спросить:
-- Зачѣмъ?..
Онъ никогда не вспоминалъ объ умершей и это было понятно: что жъ тутъ вспоминать?..
И по временамъ мнѣ казалось, что все кончено, что такъ и будетъ онъ жить, какъ собака съ перешибленнымъ задомъ, или рыба, вытащенная на песокъ; будетъ смотрѣть на свѣтъ, разѣвать и закрывать ротъ, проживетъ долго или мало и исчезнетъ, никому не нужный больше.
Если онъ упоминалъ имя умершей, то скороговоркой, вскользь и сейчасъ же заговаривалъ о другомъ. Но однажды, когда были сумерки и мы вдвоемъ сидѣли на крыльцѣ, поджидая ѣхавшую въ городъ Нюту, Ивановъ вдругъ заговорилъ:
-- Страшно сказать, -- глухо проговорилъ онъ, -- но я радъ, радъ, что она умерла теперь, а не послѣ... радъ, что у меня осталась еще надежда, что будетъ другая!
Послѣднее слово онъ произнесъ такъ тихо, что его, должно быть нельзя было услышать подъ ближайшими деревьями, но мнѣ показалось, что мозгъ мой двинулся съ мѣста. Все поднялось: жалость къ милой умершей женщинѣ, удивленіе, негодованіе.
-- Что?-- воскликнулъ я.-- Какъ вамъ не стыдно!