И нестерпимое желаніе ударить его по щекѣ, по блѣдной, плоской щекѣ подлаго, притворявшагося самца, которому нужна была только новая самка, рванула все мое существо.
Человѣкъ, который надъ трупомъ только что умершей женщины, отдавшей ему всю жизнь, вѣрившей ему, какъ Богу, думалъ о томъ, что не все еще потеряно и еще можно получить такое же голое, податливое женское тѣло, ложиться на него и корчиться, слюнявя и визжа отъ наслажденія.
Я не помню, что я ему сказалъ, но помню, что всталъ и смотрѣлъ съ омерзеніемъ и ужасомъ.
И вдругъ Ивановъ тихо, тихо заплакалъ.
-- Милый мой, дорогой, -- зашепталъ онъ, -- что же мнѣ дѣлать, что мнѣ дѣлать?.. Вѣдь я никогда не забуду ее. Вѣдь я выдумываю другую женщину потому, что не вѣрю въ это! Вы не знаете и никто не знаетъ и никогда не узнаетъ, и ужасъ въ томъ, что не понять вамъ, какая была она! То самое нѣжное, самое милое, самое прекрасное, что въ ней было, отдавалось только мнѣ... и какъ бы я ни плакалъ, какъ бы ни разсказывалъ, никто всей глубины потери не пойметъ!.. Я одинъ это знаю, мнѣ одному это надо пережить. Знаете, -- будь проклятъ день, когда я съ ней сошелся, не надо было ни ласкъ, ни счастья, ничего... чѣмъ теперь!.. Я нашелъ въ ней все.. вы знаете это!.. И все я потерялъ... вообразите же, что если бы прошло еще много лѣтъ, больше и больше сужая кругъ жизни, мы срослись бы еще больше еще ненужнѣе сталъ бы для насъ весь остальной міръ... и она умерла бы тогда. Умерла бы, потому что всѣ умираютъ... и нечего плакать, что она умерла сегодня, когда умерла бы все равно завтра, послѣ завтра. Теперь я еще силенъ, я могу сдѣлалъ страшное усиліе и если не пережить, то хоть убить себя. А тогда?.. Чѣмъ больше, чѣмъ дольше счастье, тѣмъ ужаснѣе неизбѣжный конецъ... вы понимаете?.. Не любите же никого, не вѣрьте этой глумливой затяжкѣ, которою издѣвается кто-то надъ человѣкомъ... Живите одинъ и умирайте одинъ!..
Я стоялъ и слушалъ, и чувство холода и тоски ползло по моему сердцу все выше и выше и страшно стало, что я дѣйствительно не пойму того темнаго, безысходнаго ужаса, который чувствую въ его сбивчивыхъ, невыразительныхъ словахъ, и который есть мой ужасъ, потому что рано или поздно я также долженъ буду пережить его.
За лѣсомъ уже поблѣднѣло небо, и плотная масса лѣса стала слабо дѣлиться въ бѣловатомъ лунномъ туманѣ, показывая дальнія поляны и черные, загадочные стволы деревьевъ.
Плакалъ человѣкъ безпомощно и безполезно; лѣсъ блѣдными глазами смотрѣлъ и слушалъ, а у меня было ощущеніе безсильной, нелѣпой тоски.
Вскорѣ послѣ того Ивановъ запилъ, потомъ сталъ угрюмъ, дикъ и непріятенъ, а потомъ, можетъ быть, и вправду нашелъ другую женщину, еще лучше, моложе и пышнѣе. Что жъ, въ такомъ случаѣ, значитъ, онъ не такъ любилъ жену, какъ думалъ я и онъ самъ, и надо, изъ жалости, желать, чтобы это было такъ. А желать этого, желать, чтобы любви было меньше -- нелѣпо!.. Богъ съ нимъ!.. Я не знаю конца, потому что не женился на Нютѣ и давно потерялъ ихъ изъ виду.
Но теперь, когда я вспоминаю чистую полосу счастья, давно уже забытую Нину Алексѣевну, тоненькую Нюту и Иванова, я только тяжко и уныло вздыхаю и мнѣ кажется, что я поступилъ правильно, -- избѣжалъ страшнаго горя.