-- Врешь, не помрешь!-- съ какимъ-то восторгомъ воскликнулъ Семенъ Ивановичъ.
И эту фразу онъ повторялъ время отъ времени, пока въ теченіе шести часовъ больная была между жизнью и смертью. Онъ возился безъ устали, самъ таскалъ больную въ ванну, обливался потомъ, бѣгалъ за лѣкарствами, растиралъ.
-- Врешь, не умрешь!-- бормоталъ онъ.
Эта публичная женщина, измученная, потерявшая образъ и подобіе, оплеванное и забитое существо, своей страстной жаждой жизни во что бы то ни стало и какой бы то ни было цѣной, пробудила въ немъ теплое, жалостливое, странное для него самого чувство, отражаясь въ тайникахъ его души, измученной тяжкими думами ночи.
Семенъ Ивановичъ не думалъ уже ни о чемъ, кромѣ того, что смерть ужасна, противна, и старался только о томъ, чтобы вырвать у нея слабую жизнь.
Когда онъ вернулся въ кабинетъ, измученный физически, но здоровый и радостный душой отъ сознанія одержанной побѣды, было уже утро. На дворѣ улеглась мятель и въ комнатѣ было почти свѣтло. Стрѣлки часовъ давно прошли полночь и безсильно висѣли внизъ, не имѣя въ себѣ ничего фатальнаго. Стрѣлки, какъ стрѣлки!
Пузырекъ стоялъ еще на столѣ, но свѣтъ дробился на немъ и его синяя поверхность весело блестѣла.
Семенъ Ивановичъ облегченно вздохнулъ и полными жизни, радостными глазами повелъ вокругъ, пожимая усталыми плечами.
На глаза ему попались щипцы, скелетъ и пузырекъ съ синильной кислотой.
И вдругъ на него нашло желаніе подурачиться, разсмѣяться, запѣть. Онъ взялъ щипцы и пузырекъ, подошелъ къ скелету и вложилъ пузырекъ ему въ челюсти, а щипцами осѣдлалъ шейные позвонки.