Андрей Ивановичъ. Ну, и слава Богу!..
Сергѣй Петровичъ. Можетъ быть. Но только тогда ты и права не имѣешь судить тамъ, гдѣ все построено на любви.
Андрей Ивановичъ. При чемъ тутъ -- любовь?.. Какъ бы я ни любилъ, я не долженъ быть слѣпымъ!..
Сергѣй Петровичъ (не подымая глазъ). Это не слѣпота... Когда человѣкъ любитъ настоящей большой любовью, для него невыносима самая мысль объ измѣнѣ... Онъ не женщинѣ вѣритъ, онъ своему ужасу передъ возможной правдой вѣритъ.
(Молчаніе. Сергѣй Петровичъ роется въ ящикахъ стола. Андрей Ивановичъ встаетъ и ходитъ по комнатѣ, видимо, мучительно переживая какую-то внутреннюю борьбу).
Сергѣй Петровичъ (какъ бы отвѣчая какимъ-то своимъ мыслямъ). Правда!.. А если правда слишкомъ ужасна?..
Андрей Ивановичъ. Все равно!
(Молчаніе).
Андрей Ивановичъ (не глядя и продолжая ходить). Ну, хорошо... Ты говоришь, грубо и жестоко... Такъ. Но скажи, пожалуйста, почему, если мы видимъ, что близкому человѣку угрожаетъ смертельная опасность, мы считаемъ своимъ долгомъ крикнуть, предостеречь, открыть глаза, а если того же человѣка обманываетъ любимая женщина, если топчется въ грязь то, что для него дороже жизни: его любовь, вѣра, счастье, мы должны молчать?
Сергѣй Петровичъ. Я этого не говорю.