Если бы золотой вѣкъ могъ прійти сразу, такъ чтобы люди, однажды заснувъ, вдругъ проснулись въ золотомъ вѣкѣ, тогда, возможно, они были бы счастливы, по крайней мѣрѣ, въ теченіе минутъ пяти. Но дѣло въ томъ, что историческій процессъ скачковъ не знаетъ. Прогрессъ движется медленно, шагъ за шагомъ, по кирпичику въ столѣтіе. Въ этомъ черепашьемъ движеніи, сегодня мало отличается отъ вчера, а завтра будетъ какъ двѣ капли воды, похоже на сегодня. Человѣчеству, конечно, не удастся и не можетъ удаться, по милліонамъ причинъ, лежащихъ внѣ его воли, озолотить свою жизнь однимъ взмахомъ творческой кисти, сколько бы крови и грязи оно ни зачерпывало изъ кроваваго болота всякихъ революцій. Нѣтъ, позолота будетъ наводиться такъ ровно, такъ незамѣтно, что когда уже, наконецъ, и все окажется позолоченнымъ, то этого уже никто не замѣтитъ, никто этому не удивится и не обрадуется.
Если бы человѣкъ каменнаго вѣка могъ очутиться въ тѣхъ условіяхъ, въ которыхъ живемъ мы, то ужъ конечно восторгу и удивленію его не было бы предѣла. Все казалось бы ему просто чудомъ и райскимъ сномъ. Ну, а мы изо дня въ день живемъ посреди всѣхъ этихъ чудесъ и если и, замѣчаемъ ихъ, то только для того, чтобы побрюзжать и пожаловаться на ихъ несовершенство.
Да и не насытишь человѣка одной внѣшней культурой. Вольно же думать тупоголовымъ соціалистамъ, что если они наполнятъ брюхо человѣка самымъ лучшимъ хлѣбомъ, а его задъ обтянутъ самымъ лучшимъ бархатомъ, то ничего лучшаго онъ уже и не пожелаетъ!
Человѣкъ такое животное, что -- избавь его отъ всѣхъ матеріальныхъ заботъ и страданій, то тутъ онъ особенно и затоскуетъ: что это за жизнь если не о чемъ мечтать, не на что жаловаться, не за что бороться? Ложись и помирай!
Духовная сущность человѣка не мѣняется и не измѣнилась, хотя принято думать иначе. Если, въ смыслѣ нѣкоторой культурности и поднялся общій уровень, то на вершинахъ мы не переросли того, что было и тысячу лѣтъ тому назадъ. Хотя толпа и научилась ходить на двухъ ногахъ и даже задолбила азбуку и таблицу умноженія, но по существу это все то же стадо, каковымъ и пребудетъ. А Соломоны, Сократы, Толстые и Мечниковы все же родные братья, и безконечно ближе Мечниковъ къ Аристотелю, чѣмъ къ любому товарищу Ивану или буржуазному Ивану Ивановичу, своимъ благополучнымъ современникамъ.
До скончанія вѣка, несмотря ни на что, человѣкъ будетъ одинаковъ, всегда разнородна будетъ человѣческая масса, и всегда человѣчество будетъ страдать.
И тѣмъ больше, тѣмъ безысходнѣе, чѣмъ больше оно будетъ воздвигать передъ собой идеальныхъ цѣлей, чѣмъ дальше отъ своей личной жизни оно будетъ ставить эту цѣль.
Такъ говорилъ Достоевскій: "я не могъ представить себѣ, какъ человѣкъ будетъ жить безъ Бога... Люди, наконецъ, остались одни... Великая прежняя идея оставила ихъ: великій источникъ силъ, до сихъ поръ питавшій ихъ, отошелъ... Люди вдругъ поняли, что они остались одни, совсѣмъ одни, и ратомъ почувствовали великое сиротство. Осиротѣвшіе люди тотчасъ же стали прижиматься другъ къ другу тѣснѣе и любовнѣе, понимая, что теперь они одни составляютъ другъ для друга все. Исчезла великая идея безсмертія и необходимо замѣнить ее... И весь великій избытокъ прежней любви къ Тому, кто и былъ безсмертіе, обратился у нихъ на природу, на людей и всякую былинку. Они торопились бы любить, чтобы заглушить великую грусть въ сердцахъ. Они стали бы нѣжны другъ къ другу, и не стыдились бы, какъ теперь, а ласкали бы другъ друга, какъ дѣти!"
Самая главная и самая глубокая причина розни межъ людей, это именно то, что ихъ потребность любви и единенія постоянно поглощалась и поглощается какой нибудь громадной идеей, стоящей, якобы, безпримѣрно выше бѣднаго, ничтожнаго человѣчка, своего ближняго. Была ли это идея Бога или Человѣчества и общаго блага, но на долю живого человѣка никогда почти ничего не остается. Или вѣрнѣе, остается злоба и ненависть, какъ къ препятствію, стоящему на пути къ осуществленію этой великой идеи, ибо человѣкъ слишкомъ слабъ и трусливъ, чтобы послужить для апофеоза. Его приходится дрессировать, терроризировать, угнетать, бить, убивать, чтобы заставить подняться до высоты идеи.
Великій циникъ восемнадцатаго вѣка сказалъ, что если бы не было Бога, то его надо было бы выдумать.