Князь. Почему, собственно, Александра Ивановна съ ними возится?..
Ольга Петровна. Жалко вѣдь!.. Добрая Ася, вотъ и возится!.. Мать-то до сихъ поръ въ себя прійти не можетъ, день-деньской плачетъ, а дѣти сидятъ голодныя... Вотъ, не приведи ихъ Ася, можетъ, такъ безъ ужина и спать бы легли!.. Нѣтъ, Богъ съ ней, съ войной вашей!.. Можетъ, я и не понимаю, а только, по-моему, никакой такой красоты въ ней нѣтъ!.. (Машетъ рукой, кладетъ полотенце и идетъ изъ столовой. Проходя мимо Нины, гладитъ ее по головѣ). А ты, Ниночка, на папу не обижайся: папа у насъ старенькій!.. Жалко ему и тебя и Володю, безпокоится онъ... вотъ и кричитъ, самъ не знаетъ что!.. Ну, посидите, поболтайте тутъ, а я пойду насчетъ ужина похлопочу!.. (Уходитъ).
(Долгое молчаніе. Гдѣ-то часы бьютъ девять).
Нина. Какой глухой, какой страшный вечеръ!.. Изъ моей комнаты слышно, какъ въ саду шумитъ вѣтеръ... У меня сегодня такъ тяжело на душѣ, что кажется, будто даже дышать трудно!.. Отчего мнѣ сегодня такъ страшно, князь?..
Князь. Не знаю. У васъ нервы разстроены, Нина Петровна!..
Нина. Можетъ быть... Но если бы вы знали, какъ тяжело!.. Я ужасно рада, князь, что вы пришли!.. Вѣдь цѣлый день я одна!.. Папу вы знаете, у мамы и Аси свое горе... Такъ и хожу цѣлый день одна, какъ шальная... Хочется высказать все, что на душѣ, и некому!.. Никто не знаетъ, никто не пойметъ!.. (Въ тоскѣ заламываетъ руки на столѣ и опускаетъ на нихъ лицо).
Князь (перегибаясь къ ней черезъ столъ и тихо касаясь ея руки). Вы знаете, что болѣе преданнаго друга, чѣмъ я, у васъ нѣтъ...
Нина (подымая голову и безсознательно отодвигая руки). Я это знаю... Но я не могу говорить объ этомъ съ вами...
Князь. Почему?..
Нина (грустно улыбаясь). Вѣдь я же знаю, что вамъ не можетъ быть пріятно слышать, когда я говорю... о немъ... Вы ничего не скажете, я знаю... но вѣдь я же вижу, что каждое мое слово о немъ больно вамъ...