1 июля было великолепное гулянье в Петергофе; я поехал туда с своим товарищем, огородником Всеволодом Андреевым Грачевым. На пути туда, подъезжая к Троице-Сергиевой пустыни, он шутя сказал мне: "Заедем в гости к Игнатию Саперу"; я думал, что речь идет о каком-нибудь простом монахе или послушнике, но оказалось совсем другое. Войдя в обитель, мы пошли к соборной церкви; там шла сильная перестройка как внутренняя, так и наружная; все кипело вокруг ее. По словам архимандрита Игнатия[101], Государь Император приказал ассигновать на это сто тысяч рублей ассигнациями, но выдача из казначейства затормозилась. Более года в этой пустыни бьш послушником товарищ и друг Наследника Цесаревича Александра Николаевича; поселившись в этой пустыни, он встретился там со своим бывшим товарищем, архимандритом, который и сообщил ему, что деньги, пожалованные для обители Государем, еще не получены, это было доведено до Наследника, и вскоре архимандрит получил деньги. Грачев спросил у проходящего монаха: дома ли настоятель? и получил ответ, что дома; мы пошли прямо в кельи настоятеля; при свидании Грачева с настоятелем я видел, что они были весьма близки друг к другу; разговор между ними происходил по большей части современный, о текущих событиях; следующее слово, сказанное архимандритом, я и до днесь не забыл: "Человек сотворен для труда, а монах для покоя".

Прекрасное убранство кельи и изобильно поданная закуска вполне доказали, что монахи сотворены были для покоя.

Дорогой Гусев сказывал мне, что о. архимандрит сын боярина Александра Семеновича Брянчанинова[102], в мире назывался Дмитрием и служил в саперах и что, в молодости раз переодевшись священником, кощунственно обвенчал какого-то товарища; это дошло до Императора Николая, который будто бы сказал ему: "Выбирай любое: или Сибирь, или носи ту ризу, которую надевал". Он выбрал последнее и ушел в послушники в Александро-Свирский монастырь, где и принял монашество с именем Игнатия. В это время у петербургского семенщика Ивана Михайлова Клюкина, крестьянина Ростовского уезда, села Воржи (перестроившего в с. Ворже церковь и сделавшего настоящую колокольню) находился крестьянин села Воржи (имя забыл) по фамилии Накропин, любимец петербургского митрополита Серафима, кончивший курс в Александро-Невской академии; после я узнал, что он получил разрешение на посвящение во священника в какой-то губернский собор; это в то время почиталось за немыслимое: крестьянину получить звание священника, да еще в собор. Помню вид его показывал, что наука изнурила его; беседа его была самая духовно-назидательная и весьма приятная.

Семенщик Клюкин торговал на Щукином дворе; подле его лавки была посудная лавка Зайцевского, знаменитого шашечного игрока: к нему часто ходил играть царский кучер; они были между собою друзья; в это время кучер был некоторое время в опале, про которую он однажды в моем присутствии рассказал следующее: зимой Государь по обычаю своему ездил по городу всегда в одну лошадь; проезжая по Садовой на Невский проспект, против дома генерала Балабина, им переезжал дорогу легковой извозчик, ехавший порожнем и шагом на своей деревенской кляче и на дрянных санях; Государь, видя это, тронул кучера по плечу рукою и велел осадить свою лошадь; кучер осадил лошадь и остановился, пока проезжал извозчик; в это время кучер успел заметить номер извозчика; поконча службу, он посылает в ту часть, где проживал извозчик, к надзирателю записку, чтобы арестовать того извозчика. Надзиратель думал, что это по именному повелению, немедленно арестовал извозчика и посадил под крепкий караул; крестьянин был ни жив ни мертв, когда узнал, что Царь велел посадить его, не зная, за что и чем он прогневал Царя; чрез трои суток градоначальник рапортует Императору о том, что он прикажет делать с задержанным извозчиком? Государь удивился, так как ничего подобного от него учинено не было, и приказал немедленно учинить справку; по справке оказалось, что он арестован по записке его кучера; потребован к Государю кучер, который и изъявил в свое оправдание, что ему показалось обидно, что извозчик переехал им дорогу. Государь в гневе сказал ему: "Негодяй ты! мне было не обидно, а тебе обидно!" и на шесть недель отставил кучера от должности, а его жалованье за это время приказал выдать арестованному извозчику с лихвой; сколько лихвы заплачено было, кучер тогда умолчал, а закончил рассказ тем, что он хотел наказать извозчика в части розгами, да забыл, что велел арестовать его, и не думал, что донесут Государю.

17 декабря, в день моего приезда в Питер, произошел пожар в Зимнем дворце; страшно и жалко было смотреть на это разрушение царского дома; военная цепь окружила его кругом для хранения царского имущества, но были и случаи похищения при всей военной строгости.

В это время я потерпел чувствительное поражение от двух банкротств: первое от торговца Александровского рынка купца Парихова, а другое от купца Ивана Павлова Жукова, уроженца города Петровска, торговавшего у Каменного моста, и в заключение всего зять Дмитрий Грачев тоже остановил платеж; поэтому на Ростовскую ярмарку я приехал без денег, а на ней предстояли платежи.

Ростовской ярмарке в этом 1838 году приказано было открыться от 5 до 20 февраля; товары со всех мест пришли на 5 число; а в этот день было мясное заговенье; Масленица взяла свое; московское купечество не поехало от своей Масленицы, а иногородние исправляли ее в Ростове; о торговле не было и слова; все занялись Масленицей; ярмарка началась с первой недели Великого поста и кончилась в половине третьей недели поста, по старому обычаю; ярмарка в такое время больше уже и не повторялась, а, как я сказал выше, стала продолжаться по-старому. В эту ярмарку я не покупал меду, но на деньги, вырученные из проданного сахара, купил у Н.Д. Боткина немного чаю.

В этот год Алферовский прислал на Ростовскую ярмарку в первый раз своего старшего сына Василья Васильевича с партией кубовой краски и торговал на первый раз превосходно.

Еще в бытность мою в Петербурге в этом же году сгорел новый сахарный завод у Алферовского, выстроенный им на правом берегу Невы, недалеко от церкви Самсония; я приходил тогда посмотреть знакомое мне пожарище, где принимал и сахар не один раз. Этот незабвенный для меня купец имел каменный дом на две улицы в приходе Владимирской Богоматери у "пяти углов". Знакомство мое с ним открылось тогда, когда он имел еще свой сахарный завод в Екатериненгофе, на даче Лодера. Алферовский иногда в шутку называл себя сахарному заводчику Жадимирскому и мне, Артынову, земляком, потому что у нас в Ростовской округе есть деревня Жадимирово Ивановской волости, а в актах села Угодич есть даже и имя Алферко.

В 1839 году коммерция моя во время лета была в самых стесненных обстоятельствах; нужда заставила меня прибегнуть к денежному займу у огородника тогдашнего ростовщика Дмитрия Иванова Куландина; не знаю, какой он деревни, а только Шулецкой волости. Относительно его была даже поговорка: "Пропал тот человек, кто сознался с Куландой!" Зимой и в ярмарку я существовал Куландиным кредитом и чаю у Боткина купил немного. 20 февраля помер в Угодичах уважаемый всем Богоявленским приходом священник о. Николай. Летом я опять поехал в Петербург и 1 июля был во вновь отделанном Зимнем дворце с крестьянином села Поречья, Евграфом Васильевичем Лисицыным; отец его Василий Ильич в то время был придворным поставщиком цветов; время это было перед свадьбой великой княгини Марии Николаевны с принцем Максимилианом[103]; там в залах были расставлены на показ публике столы с золотой и серебряной посудой, гардероб приданого платья и сундуки для хранения оного.