11 июля ездил я на гулянье в Петергоф, туда и обратно на пароходе Берда[104]; 12 июля на обратном пути на взморье застигла нас сильная буря с градом безмерной величины; ехавший с нами какой-то граф одну из таких градин, более фунта весом, в стакане привез в Петербург. 17 июля гулял по первой мануфактурной выставке, бывшей в биржевых пакгаузах на набережной Невы, возле биржи.
12 августа обнародован был Высочайший манифест об установлении курса однообразного для всей России на серебро, золото и ассигнации[105]. Манифест этот был подписан 1 июля 1839 года. В этот день было великолепное гулянье на Елагином острове и был великолепный фейерверк; я гулял там с зятем Дмитрием и сестрой Настасьей; там был подписан и вышеупомянутый манифест об уничтожении лажа.
В Ростове в это время стоял следующий курс: 5 рублей ассигнациями стоили по ходячему курсу 6 рублей 30 копеек, 10 рублей ассигнациями -- 12 рублей 60 копеек и т.д. 100 рублей ассигнациями = 126 рублям, 3-рублевая золотая монета = 13 рублям 50 копейкам, полуимпериал (5 рублей) = 23 рублям. Империал (10 рублей) = 46 рублям, трехрублевая плотника -- 13 рублям 50 копейкам, платина в 6 рублей = 27 рублям, плотинка в 12 рублей -- 54 рублям, 20-франковая французская монета была = 22 рублям, 40 франков = 44 рублям; 5 копеек серебром стоили 24 копейки. Гривенник (10 копеек серебром) = 48 копейкам. Пятиалтынный был = 72 копейкам. Двугривенный = 96 копейкам. Четвертак (25 копеек серебром) = 1 рублю 20 копейкам. Полтинник (50 копеек серебром) = 2 рублям 40 копейкам. Новый серебряный рубль был равен 4 рублям 50 копейкам. Старый полтинник = 2 рублям 60 копейкам. Старый целковый = 5 рублям, прусский талер со столбами = 6 рублям. Австрийский талер с орлами = 5 рублям 80 копейкам.
Долги в это время до нового года старались заплатить по сказанному выше курсу, а с нового года, серебряный рубль стал равняться 3 рублям 50 копейкам. В это время торговля шла бойко, потому что всякий старался купить товар по состоящему курсу.
Нижегородскую ярмарку в этом году посетил Наследник Цесаревич Александр Николаевич; для его приезда была устроена выставка произведений Нижегородской губернии, которая помещалась близ ярмарочного собора в Китайском ряду.
Августа 20-го с огородником Всеволодом Андреевым Грачевым был я в гостях в Александровской лавре у знакомого ему иеромонаха Лампада; как представить тут мое удивление, когда в этом иеромонахе встретил я своего бывшего товарища по Гостиному двору купеческого сына Евграфа Иванова Кайдалова, второго сына Елены Афанасьевой Кайдаловой, который в 1825 году ушел в иночество и никто не знал куда; тут у нас затронута была любимая моя струна о былых временах, когда мы слушали рассказы стариков о старине ростовской. Для поддержания нашего разговора он принес книгу, от которой я пришел в восторг; книга эта была рукопись моего дяди Михаила Дмитриева Артынова, под названием "Книга истории села Угодич и о городе Ростове и его округе", написанная им в 1793 году и поднесенная им в Тихвине, в Тихвинском монастыре петербургскому митрополиту Гавриилу, посетившему эту обитель. Из нее я вполне выписал историю села Угодич и родословную Артыновых.
Такие неожиданные события в день моего тезоименитства остались навсегда в моей памяти. В 1840 году торговые дела мои совершенно пали; кредит мой положительно подорвался, а семейство мое пришло в упадок и расстроилось. Товарищ мой Миронов оборотился ко мне спиной, потому что стал сыт моим достоянием; тут я вспомнил о нем замечание, сказанное мне Федором Максимовичем Плешановым, когда я ехал с ним из Питера: "Жид крещеный, конь леченый и вор прощенный никогда не будут благонадежны". Миронов прежде торговал с Плешановым и честно не рассчитался.
Выезд мой из Питера был замечателен; взяты были мной с крестьянином села Угодич, Петром Яковлевым Софроновым, имевшим семенную лавку на Щукином дворе в Петербурге, два места во вновь устроенных почтовых бриках. Зять мой пошел в Нарвскую часть прописать для выезда в брике мой паспорт. Надзиратель не стал прописывать; ходил и я просить, конечно, не с пустыми руками, но он мне тоже не стал прописывать; я принужден был идти в главный почтамт и передать кому-нибудь мой билет; к счастию моему, тут пришел главный почт-директор; чиновники передали ему мое дело; он расспросил меня о причине и записал имя и фамилию надзирателя Нарвской части, а мне велел съездить за моим багажом; время этому прошло два часа; почтовый брик дождался меня, и я с непрописанным паспортом выехал из Питера. Не знаю, было ли что после надзирателю; это случилось 18 сентября.
В октябре я опять выезжал из Питера и уже в последний раз по торговой части; путь мой тогда лежал на следующие города: Шлиссельбург, Новую Ладогу, Тихвин, Устюжну, Весьегонск, Мологу, Южскую Пустынь, Рыбинск, Романов, Ярославль и Ростов, по вновь учрежденной от какой-то компании почтовой дороге.
С самого начала 1841 года я невыносимо страдал душою, смотря на бедствие своего семейства; наконец в Ростовскую ярмарку, 12 февраля, поступил в услужение к тестю своему, Федору Федорову Бабурину, в железную лавку, где и стал торговать. Лето в этом году было весьма жаркое: на 16 июня поспел на грядках зеленый горох; на 20 июня поспели огурцы, и наконец на 27 июня начали жать хлеб.