И др.
"Заумно" все то, что добавляет к общей массе принятых в быту приемов - приемы новосозданные, не имеющие точной коммуникативной функции ("Чека" - не "заумное" слово, так как у него есть фиксированный предметный смысл, и для выполнения непосредственных утилитарных задач не необходимый. Понятая таким образом чистая "заумь" есть лишь крайнее выражение, доведенная до предела реализация речетворчества. Разницу между "бобэоби" и любым композиционным нововведением, любой напр. инверсией, только количественная. Методологически - это явления одного и того же порядка. Прав следовательно Якобсон, констатирующий относительно - "заумный" характер всей поэзии, в том числе пушкинской, некрасовской и всякой иной. Каждый раз, когда мы комбинируем порядок слов (инверсия), элементы самого слова (неологизм) или какие нибудь другие материалы (напр. поэтическая этимология), - мы тем самым добавляем к речи нечто "заумное", нечто такое, что практически не обязательно. Иначе говоря: всякая установка на форму, на качество речи, на ее стиль, всякий речевой эксперимент несет в себе черты "заумности".
Беру указанный Якобсоном (см. его "Новейшую русскую поэзию", вып. 1) пример поэтической этимологии: пословицу "Сила солому ломит". Фраза сделана так, что среднее слово как бы составляется из двух обрамляющих. В практических целях можно было бы сказать: "сильный слабого побеждает", в пословице же произведена добавочная языковая работа: подобраны определенным образом созвучащие слова, вместе выражающие мысль с помощью метафоры. Социально такая работа оказывается утилитарной, так как сценка слов приобретает слуховую и ассоциативно - психологическую выразительность, легко запоминается и т. п., т.-е., выполняет задание устно передаваемых пословиц. Такая расценка остается справедливой до тех пор, пока мы рассматриваем данную фразу, как конкретную форму быта (пословица.) Достаточно, однако, подойти к ней только как к форме языковой, т.-е. рассматривать ее с точки зрения чисто - лингвистической, чтобы расценить ее "поэтическую этимологию", как явление "заумное", как добавочный, новый элемент, непосредственно для выражения мысли не нужный, т.-е., практически не обязательный для существующей языковой системы, - как элемент эстетический, на первый взгляд ничем не содействующий развитию самого языка.
Все выше приведенное сполна должно быть отнесено к любой игре словами, - каламбуру, языковой остроте, синонимам и оснонимам, - к любому "mot", возникшему в практической речи. Все это - "заумные" формы, "заумное" оперирование с языком, не имеющее точной коммуникации, практически неопределенное и всегда добавочное, новое. Все это - приемы и формы социального речетворчества. Их практический смысл выяснится ниже.
Остается вопрос о термине. Термин "заумь" был хорош, пока шла борьба с "идеологизмом" старой поэзии; научно он не выдерживает, конечно, серьезной критики. Отдельные виды "заумных" работ должны быть подведены под совершенно определенные лингвистические разряды речетворчества (фонологизм, синтаксическая композиция и т. д.)
5. Сказанного достаточно, чтобы порвать с легендой о вырожденческой природе "заумной" поэзии. Речетворчество не может быть распадом или разложением: речетворчество - положительно организующая сила. Что же касается до канонов буржуазной поэзии, то к воздействию на них "заумного" творчества я перехожу сейчас.
II.
1. В дальнейшем я буду говорить не о "зауми", а о композиционном речетворчестве, как об универсальном явлении, включающем в себя чистую "заумь" в качестве частного элемента. Термин "композиционное речетворчество" я употребляю в отличие от "коммуникативного речетворчества", которое создает языковые формы, уже получившие точно фиксированное назначение в практическом языке (боборыкинская "интеллигенция", современный "совдеп" и т. д.) Композиционное же речетворчество практически не закрепляется и для поверхностного взгляда кажется самоцелью. Главнейшими формами такого речетворчества являются т. е. художественная литература и все виды бытовой "игры словами" (см. выше).
Спрашивается, какое социальное значение имеет композиционное речетворчество и в первую очередь - бытовое.
Всякая языковая система обладает двумя сторонами: материалом и формами, в которые данный материал заключен. Язык - это живая, текучая энергия общества, эволюционирующая вместе с последним и в зависимости от него. Однако, как и любая энергия, язык может социально реализироваться только тогда, когда он принимает "общепонятные", т.-е., твердо установленные скелетные формы, когда он застывает неизменяемыми, постоянными кристаллами. Естественно, что такого рода социальные шаблоны омертвляют языковый материал, делают речевую энергию статичной и потому находятся в явном противоречии с необходимостью для языка развиваться. Эволюционные тенденции языка наталкиваются на окаменелость его форм и вынуждаются к прорыву сквозь эти формы, к их разрушению, изменению или, по крайней мере, частному сдвигу. Но для того, чтобы формы могли вообще меняться, чтобы они были способны на переделку, - они должны обладать одним обязательным свойством: пластичностью. Между тем, практические формы речи, требующие определенности, не допускают никакой "свободы" или, что все равно, пластичности. Утилитаризм всегда связан со строжайшей фиксацией приемов. И вот буржуазное общество стихийно, бессознательно достигает пластичности языка вне непосредственно - утилитарных действий: в каламбурах, остротах, прибаутках, "иллюстрирующих" сравнениях и т. п.