-- Для Брискетты.
-- Хорошенькой дѣвочки изъ Вербовой улицы? Ну, пріятель, у тебя вкусъ недуренъ! Я не могу смотрѣть на нее, чтобъ не позавидовать счастью того негодяя, котораго она полюбитъ... У нея такіе глаза, что она кого хочетъ сведетъ въ адъ и станетъ еще увѣрять, что это рай... Было время, что я, какъ только прійдутъ черныя мысли, шелъ прямо въ лавку къ ея отцу... Бывало, посмотритъ, какъ она ходитъ туда и сюда, да послушаешь, какъ поетъ, что твой жаворонокъ... ну, и горе пройдетъ прежде, чѣмъ она кончитъ -- бывало свою пѣсенку.
-- Значитъ, ты находишь, что я правъ?
-- Еще бы! я и самъ съѣхалъ бы внизъ со всѣхъ большихъ и малыхъ Пустерлей, и опять наверхъ бы взъѣхалъ, еслибъ только принцесса Маміани...
Маркизъ остановился, вздохнулъ и, положивъ руку на плечо товарищу, продолжалъ:
-- А чѣмъ же я могу услужить твоей милости въ этомъ дѣлѣ?
-- Мнѣ казалось, что нужно къ этому дню, а именно къ Пасхѣ, добраго коня, чтобы и красивъ былъ, и достоинъ той, которая задала мнѣ такую задачу... я надѣялся на тебя...
-- И отлично вздумалъ! Выбирай у меня на конюшнѣ любого испанскаго жеребца... есть тамъ темно-гнѣдой; ноги -- какъ у дикой козы, а крестецъ -- будто стальной. Онъ запляшетъ на камняхъ Пустерли, какъ на ровномъ лугу, на травкѣ... Его зовутъ Овсяной Соломенкой.
Маркизъ взялъ бутылку мальвазіи и, наливъ свой стаканъ, сказалъ:
-- Когда подумаю, что у каждаго изъ насъ есть своя принцесса, мнѣ такъ пріятно становится. За здоровье Брискетты!