-- Вотъ болтунъ-то! вскричалъ весело Гуго, забавляясь разсказами Коклико.
-- Графъ, сказалъ Коклико, это свыше моихъ силъ: я не могу молчать. Примѣромъ впрочемъ намъ могутъ служить птицы: онѣ всегда поютъ; отъ чегожь и намъ не говорить? притомъ же я замѣтилъ, такъ ужъ я болванъ, что молчанье ведетъ къ печали, а печаль -- къ потерѣ аппетита.
-- Ну, такъ будемъ же говорить, отвѣчалъ Гуго, бывшій въ хорошемъ расположеніи духа и видѣвшій все въ радужномъ свѣтѣ; и если мы плохо станемъ расправляться съ ужиномъ, ожидающимъ насъ на ночлегѣ, тогда что подумаютъ въ этой сторонѣ о гасконскихъ желудкахъ?
-- Да ихъ добрая слава пропадетъ на вѣки, вотъ что!
Двинувъ своего коня между Гуго и Кадуромъ, который продолжалъ смотрѣть на все спокойно, Коклико тоже принялъ серьезный видъ и сказалъ:
-- А какъ вы думаете, графъ, что ждетъ того, кто ищетъ себѣ удачи въ свѣтѣ и у кого есть притомъ хорошій испанскій жеребецъ, который такъ и пляшетъ подъ сѣдломъ; шпага, которая такъ и просится вонъ изъ ноженъ, а въ карманѣ добрыя пистоли, которыя такъ и хотятъ выскочитъ на свѣтъ Божій?
-- Да ждетъ все, чего хочешь, отвѣчалъ Гуго.
-- Такъ значить, еслибъ вамъ пришла фаетазія сдѣлаться императоромъ требизондскимъ или царемъ черкесскимъ, вы думаете, что и это было-бъ возможно?
-- Разумѣется!
-- Ну, не надо забирать такъ высоко, графъ, не надо преувеличивать!... это, мнѣ кажется, ужь слишкомъ много... А ты какъ думаешь, Кадуръ?