-- Сейчасъ же, если онъ не боится ночной темноты.
-- Пойдемъ! отвѣчалъ Бриктайль.
-- Ты, Лудеакъ, будешь секундантомъ у капитана, сказалъ Цезарь, а я -- у Монтестрюка.
Всѣ вмѣстѣ вышли на улицу; Шиври пропустилъ впередъ Бриктайля и самъ пошелъ передъ Гуго, а Лудеакъ послѣднимъ. Спускаясь по узкой лѣстницѣ въ нижній этажъ трактира, Лудеакъ нагнулся къ уху Монтестрюка;
-- Вѣдь я же васъ предупреждалъ... Надо было промолчать!.... Теперь я дрожу отъ страха.
Скоро пришли къ лампадѣ, горѣвшей предъ образомъ Богоматери, на углу улицы Ленжери, рядомъ съ кладбищемъ Невинныхъ Младенцевъ. Неясный свѣтъ лампады дрожалъ на мокрой и грязной мостовой, звѣзды свѣтили съ неба. Мѣстность была совершенно пустынная. Тамъ и сямъ блисталъ огонь, на самомъ верху высокихъ, погруженныхъ въ сонъ домовъ; между трубами свѣтилъ рогъ мѣсяца, тонкій какъ лезвіе турецкой сабли, и аспидныя крыши сверкали, какъ широкіе куски металла.
-- Вотъ, кажется, хорошее мѣсто, сказалъ Гуго, топнувъ ногой по мостовой, гдѣ она казалась суше и ровнѣй; а тутъ кстати и кладбище, куда снесутъ того изъ насъ, кто будетъ убитъ.
Онъ обнажилъ шпагу и, упершись остріемъ въ кожаный сапогъ, согнулъ крѣпкій и гибкій клинокъ.
Лудеакъ, хлопотавшій около капитана, принялъ сокрушенный видъ.
-- Скверное дѣло! шепнулъ онъ ему. Если хотите, еще можно уладить какъ-нибудь.