Считая каждую минуту и умоляя проводника подгонять клячу, которая, къ счастью, могла идти гораздо скорѣй, чѣмъ можно было ожидать, судя по ея жалкому виду, Паскалино добрался безъ всякихъ приключеній до отеля главнокомандующаго и, объявивъ, что у него есть письмо къ графу де Монтестрюку, котораго всѣ тамъ знали, былъ впущенъ безъ всякаго затрудненія въ домъ.
При видѣ хрипящаго человѣка, который едва слышнымъ голосомъ произносилъ имя графа де Монтестрюка, какъ призываетъ умирающій имя своего святого, Угренокъ, всюду вертѣвшійся во всякое время, бросился со всѣхъ ногъ къ своему графу.
-- Тамъ человѣкъ совсѣмъ умираетъ! поскорѣй какъ можно къ нему, графъ! крикнулъ Угренокъ.
Гуго поспѣшилъ къ умирающему.
-- Узнаете вы меня, графъ? сказалъ ему честный слуга: это я имѣлъ честь нести съ вашей милостью, когда вы переодѣлись въ ливрею, портшезъ принцессы Маміани, помните, въ тотъ день?...
-- Совершенно такъ! перебилъ Коклико. Графъ, быть можетъ, думалъ когда о другомъ, но явилѣлъ прекрасно, что было у меня передъ глазами... Поэтому, любезный, пропускай подробности... и ступай прямо къ цѣли...
Въ нѣсколькихъ словахъ несчастный Паскалино разсказалъ Гуго обо всемъ, что съ нимъ случилось. Когда дошло дѣло до дуэли его съ человѣкомъ, котораго онъ встрѣтилъ у воротъ Меца, Коклико вскрикнулъ:
-- Высокій, худой, съ сѣдиной, на головѣ шляпа съ краснымъ перомъ?
-- И въ бархатномъ колетѣ, а сверху него -- кираса изъ буйволовой кожи...
-- Это мой испанецъ, дон-Манрико!