Молчит строгое лицо... Только ноздри резко округлились и дышат. Своей жизнью. Жизнью страсти.
И вдруг сжалось сердце. Болью сжалось и сделалось жалким и маленьким. И заплакала Зоя Александровна, спустив голову пред этим проклятым зеркалом...
-- Ну, о чем я, о чем? -- шепчет она сама себе, и не находит ответа, и от этого слезы текут еще быстрее по лицу, и еще сладостнее плакать и чувствовать на щеке щекотанье крошечных струек...
Зеркало кажется туманным. Пропали в нем черты и очертанья. И глубоко, конвульсивно вздохнув, Зоя Александровна порывисто встает, делает шаг, останавливается и решительно нажимает кнопку звонка...
-- Одеваться, -- говорит она горничной.
И вдруг неожиданно вспоминает, что в час дня ей нужно идти в Летний сад...
Да, да, она забыла об этом. Совсем исчезло это из головы. Да, ведь это было вчера... Только вчера...В театре. Этот Ожогин. Кто он -- забыла. Литератор, кажется. Нет, адвокат. Нет. Кто-то другой. С тонкими усами. И рот у него какой-то наглый. И глаза южные, жгущие. И говорит презрительно, лениво, точно у него тайна на устах, и не может он сказать ее всем... А ей он говорил много, долго... даже красиво... И волновал ее весь вечер...
-- У вас сегодня руки, как оглобли, -- говорит она резко горничной. -- Если вы будете мне так помогать, то я и до вечера не оденусь. Вы влюблены или не спали всю ночь? -- зло добавляет она, сердито сыпля искры из глаз.
Да, нужно идти... Почему нужно? Слово? Пустяки. Может быть, интересно? Мало ли было интересного в жизни? Но ведь он так пламенно просил, молил, убеждал. Наглые губы дрожали при этом. Глаза тоже загадочно обещали... И жгли. Ненасытным светом каким-то...
-- Ну, ну, скорее, увалень вы деревенский, а не горничная...