Зеркало смотрит опять весело. Солнце играет. Глаза загорелись. Темные, загадочные глаза, И говорят... Как много они говорят. И они сегодня скажут ему... Скажут? Что?
Кружевной лиф, точно воздухом, покрыл свежую еще грудь. Высокую, но стыдливо опущенную низким корсетом. И руки алеют, "как розовый отблеск весенней зари". Так сказал ей однажды поэт. Правда, он был перешампанен в тот момент, но так восторженно он смотрел на эти руки...
И змейкой лежит пояс. Зеленый. С двумя рубинами, как глазами. Влюблены эти глаза в талью. Сколько слов, красивых и горячих слышала она о своей змеиной талье.
Да, ведь он сегодня не увидит этой змеиной тальи. Ведь она сегодня будет в саду, конечно в том манто... в том... которое... тогда...
-- Скажите барину, что я, быть может, запоздаю к обеду. Во всяком случае, меня не ждите...
II.
-- Какие глупости... И что это вздумалось мне плакать?
Извозчик был красивый и молодой парень и было приятно сесть в пролетку чистую, изящную.
-- Куда прикажете?
-- В Таврический, -- отвечает, не думая, Зоя Александровна, и продолжает радоваться весеннему солнцу, воздуху, чистому, как будто бы не городскому голубому небу, нечаянно показавшему себя, Петербургу, звонкам трамвая, таким отчетливым и ясным, грохоту уличного движения, и даже городовым, стоящим по углам с таким невинным видом.