Юность смела, юность порывиста, юность может легко разрушать. Юность беспощадна, и легко ей перешагнуть через все препятствия для достижения своих идеалов. Юность эгоистична не по отношению к себе, а по отношению к своим достижениям. И когда она идет вперед, но предварительно привязывает к своим ногам железные ядра сомнительного догмата о милосердии, она этим самым готовится не к боевой жизни, а к спокойствию, при котором никакая борьба и невозможна. Милосердие хорошо в применении к слабому, к побежденному врагу, к сраженному противнику, к нуждающемуся в помощи и участию, а не к вечно кусающим ядовитым змеям? И поэтому вечное милосердие, арендующее молодое сердце, симптом душевной слякоти, пресноты и слюнтяйства.
И все эти бесконечные словеса о милосердии так часто звучат со сцены, что невольно думаешь, да не в сестры ли милосердия готовит г-жа Гиппиус своих девочек-гимназисток и не в санитары ли гимназистов? Но для этого достаточно краткосрочных курсов Красного Креста, и уж тогда совершенно излишни и танго, и Гегель, и синдикализм. Не война ли навеяла на писательницу этот гипноз милосердия?
Юность свежа и неизменно стыдлива. Есть большая природная красота в этой стыдливости, этой моральной чистоте, этой сдержанности в обнаружении своих естественных хотя бы, но тайных порывов юного, здорового тела. Вся та прежняя боевая наша молодежь романтического боевого прошлого, которая оставила такой большой след в нашей истории, страдала даже гипертрофией моральности в отрицании личного счастья. Кошмар же "огарничества", раздутого злыми врагами молодежи, заключался именно в том, что были развязаны все узы, столь крепкие у юности. Эта полоса прошла. Наступила естественная реакция, и это ярко видно и без утверждений г-жи Гиппиус и ее адвокатов. Однако новая молодежь, такая возвышенная, идеальная, новая молодежь г-жи Гиппиус, прямо поражает отсутствием скромности в самых интимных вопросах. Как, в самом деле, допустить, чтобы в большом обществе молодежи, среди горячих бесед о Гегеле и творческой эволюции, об устройстве жизни, о страданиях и скверности отцов, как допустить, чтобы верзила в 23 года, не одолевший еще гимназической премудрости и многократно зимующий в гимназии, встал бы и непринужденно начал говорить о своем физическом падении? Какая новая, идеалистическая молодежь допускает у себя такие разговоры? Возможно ли, чтобы опять-таки в разгар серьезной беседы девочка-подросток, оправляя невинным движением косичку, вдруг вскочила бы и потребовала себе неожиданно слова "для одного заявления". А это заявление сводится к тому, что она "влюблена"...
Конечно, это надуманно и придумано, сочинено воображением, уже не вмещающим светлых переживаний светлых дней, когда так сладка тайна первых трепетаний любви, когда бережешься от чужих взоров и находишь счастье в этом незнании другими буйных восторгов сердца. Кто в пятнадцать лет выносит их на площадь? Кто публикует о них? Нет, это не молодость и не зеленая юность говорила устами подростка, а либо ее пустосвятство, либо притуплённое авторское восприятие юных ощущений.
Равным образом поклепом на свежесть юной души звучит признание и другого подростка, сделанное подруге, такому же подростку: "У меня мама -- художница с настроением, а отец -- общественный деятель, и у обоих есть свои привязанности". Не рассказывают такие славные дети, какими их пытается изобразить г-жа Гиппиус, таких тайн, да и где же догмат милосердия по отношению к врагам-старшим?
IV
Полная несостоятельность идеальной молодежи г-жи Гиппиус, вопреки очевидным намерениям автора, доказывается, в сущности, всем ходом пьесы. Содержание ее в высокой степени несложно.
У инженера Вожжина была когда-то жена. Она ушла от него и живет теперь с другим. От первого брака родилась дочь Финочка, теперь уже почти взрослая. Дочь приезжает к отцу и пытается что-то сделать, не то для примирения разошедшихся давно родителей, не то для облегчения своего довольно-таки неприятного существования. Но у Вожжина есть уже своя давняя "привязанность", и это обстоятельство столь угнетающе действует на Финочку, что она готова застрелиться. Тогда к ней приходит на помощь вся молодежь, группирующаяся в кружке "Зеленое кольцо", и создает ей определенный выход.
В пьесе нет действия, есть разговоры; нет нарастания коллизии, которое делает драматическое произведение художественным, сценично-жизненным, и приемлемым для зрителя; нет самой коллизии, потому что в пьесе нет борьбы ни страстей, ни интересов. В драматическом отношении она поэтому весьма слаба, -- совсем зеленая пьеса. Но в литературном она трактует столь ценную тему, что, помимо искусственного шума, об этой теме приходится серьезно говорить, потому что г-жа Гиппиус своим произведением слишком грубо затрагивает важный нерв общественного организма, именно молодежь, затрагивает и дискредитирует ее беспощадно.
Приходится защищать от "любви" г-жи Гиппиус эту молодежь, как приходится защищать эту молодежь и от "вражды".