В пьесе г-жи Гиппиус трактуется именно теза о борьбе отцов и детей. Эта борьба теперь, однако, совсем не прежняя, старая борьба, теперь она, так сказать, квалифицированная. А талантливая писательница, которая могла в своих произведениях уловить биение новой жизни, а в своей поэзии найти красивые эстетические отзвуки паутинно-тонких переживаний души, совсем не видит сдвига в отношениях современных детей и отцов.
Собственно старшие -- отцы и матери -- представлены в пьесе г-жи Гиппиус в лице одного Вожжина да двух дам. Есть еще на сцене и дядя Мика, журналист бальзаковского возраста, но его автор относит к друзьям молодежи. Таким образом, нам приходится иметь дело преимущественно с самим Вожжиным. Что касается дам -- Елены Ивановны и Анны Дмитриевны, то относить их за скобку борьбы было бы нелогично. В отношениях к детям это -- просто заурядные эгоистки, крикуньи, глуповатые, ничем не интересующиеся и сосредоточившие свою жизнь около интересов спален. К детям они имеют такое же отношение, какое имеет к ним занимаемая ими комната, т. е. никакого. Анна Дмитриевна устраивает глупый и ненатуральный скандал по поводу собрания в ее доме молодежи, хотя эти собрания происходят регулярно и она о них отлично осведомлена. А Елена Ивановна нагоняет скуку на свою дочь своими глупыми жалобами на несчастную жизнь. Тут нет борьбы поколений, -- здесь просто сопоставление детей и их глупых матерей, которые без всякой борьбы несносны, ибо они прежде всего -- мещанки.
Принцип отцовства воплощается, таким образом, в пьесе в одном Вожжине. Но этот инженер -- славный малый, добрый, отзывчивый, совестливый и любящий свою дочь, искренно желающий предоставить ей полную свободу и широкую возможность жить осмысленной интеллектуальной жизнью. Борьбы между ними нет ни по существу их отношений, ни по развитию действия пьесы.
А между тем та зеленая гимназическая молодежь, которая фигурирует перед нами в произведении г-жи Гиппиус, бранит старшее поколение, находящееся где-то там, вне пределов досягаемости для зрителя. Почему мы должны верить подросткам в гимназических куртках и коротеньких платьицах с милыми косичками, что не только отцы их, но и старшие братья -- все изжили себя, что они мертвецы живые, старики, если добрые, то робкие, если злые, то глупые? В чем же реальная основа расхождения отцов и детей, где камень преткновения для их гармоничного сосуществования? По пьесе мы этого не видим, и зритель, естественно, недоумевает, почему он должен верить на слово юнцам, склонившись перед авторитетом Сережи, Никса, Руси и Маруси?
III
Итак, борьбы поколений по пьесе нет. Быть может, она была в творческом замысле автора, но на сцене она исчезла.
Что же представляет собою эта молодежь? Какие у нее духовные и душевные переживания, какие идеалы и стремления?
Г-н Д. Ф. обещал нам молодежь новую, бодрую, покончившую с кошмарами прошлого, вроде тяготения к самоубийству, и стремящуюся к утверждению правды жизни, на новых моральных началах. Но как и борющихся с детьми отцов, мы не видели и новых детей. Перед нами, действительно, прошло несколько пар подростков. Но речи их совершенно невразумительны, идеалы неощутимы, новый дух не веет над ними, а их поступки грешат великим грехом против молодости же, против ее святого духа.
Они крикливы, эти мальчики и девочки. Говорят о Гегеле и творческой эволюции, исторических причинах и коллективной работе, о необходимости быстро расти, быстро накоплять знания. Но все это -- либо вычитанные из книжек мертвые шаблоны ходячих мыслей, столь естественное попугайство в зеленом возрасте, или приторная преснота, вроде догмата о необходимости "милосердия". Это милосердие часто звучит в юных устах, но к кому оно -- неведомо, как неведомо, зачем оно, ради какого идеала? Сережа произносит одну сакраментальную фразу: "Взять бы все это устройство жизни, да под ноги: было бы от чего оттолкнуться, если прыгать". Как, однако, при такой "воле к борьбе" сочетать с нею милосердие? Хорошо милосердие, когда ребята всю современную неустроенную жизнь хотят "себе под ноги", точно топтать живых людей этой неустроенной жизни (а без них нет и ее) значит совершать променад в веселый месяц май, под душистыми ветвями сирени, после окончания экзаменов.
Молодежь г-жи Гиппиус пуста, как ореховая скорлупа без ореха. Ни одной яркой мысли, ни одного красочного движения. Болтовня и болтовня, которой, впрочем, не мешают ни звонко-звучащее имя Гегеля, ни... танго. Да, танго. Потому что ребята учатся на сцене и этому танцу, правда, стыдливо скрываемому от зрителей живою изгородью молодежи. Гегель и танго, это такой маседуан {От фр. macédoine -- смесь. -- Сост. }, который, конечно, не снился бедному немецкому философу.