Автор констатирует неуспех пьесы при первом представлении, но сообщает, что при втором спектакле публика отнеслась к пьесе одобрительно. Это обстоятельство нисколько не смущает писателя. Он смело заявляет, что "раскол мнений публики есть не что иное, как раскол поколений, изображенный в пьесе". И, точно изучив хорошо состав зрителей театра, г. Мережковский продолжает: "На первом представлении шикал "хор стариков", на втором приветствовал автора "хор молодых". Кто правее? Кто сильнее? Это решит будущее. Юность часто ошибается. Но ведь и старость не всегда безошибочна. Во всяком случае, раскол сделан, а, кажется, это только и нужно было автору".
Довольно странный вывод: выходит, что сама г-жа Гиппиус нарочно стремилась к расколу мнений в публике, т. е. сама же заранее подготовила себе провал под аккомпанемент шиканья?
Пусть так, пусть г-жа Гиппиус настолько самоотверженна. Но что же сказать об ее адвокате, который решительно затем поносит публику первых представлений, шикавшую "Зеленому кольцу"? "Мы хорошо знаем, -- пишет г. Мережковский, -- кто присутствует на первом представлении: это люди, убеленные театральным опытом, судьи неумытные, умники-разумники (припомните те же слова г. Д. Ф.), видящие бесконечно дальше своего носа и никогда не садящиеся в лужу, -- словом те, о ком сказано -- взяли ключ разумения. Это старики не только по возрасту, потому что истинная старость не в возрасте. Это -- вечные старцы в утробе матери... Они-то и шикали на премьере "Кольца", сразу поняли, что камешек в их огород. От этих-то дыханий старческих воздух в зале сгустился так, что трудно было дышать..."
Конечно, г. Мережковский может признавать "Зеленое кольцо" chef d'oeuvre'ом, самым совершенным продуктом "искусства творящего" (Гоголь, Достоевский, скромно поясняет автор). Но это не исключает известной корректности. Принимая во внимание, что "Зеленое кольцо" -- продукт "искусства творящего" его супруги, почтенный писатель мог бы более сдержанно относиться к ее критикам, без запальчивости и раздражения и без брани и поношения. Ведь на страницах печати происходил не семейный спор и ссора, когда оскорбленный супруг может защищать супругу, хотя бы при помощи крупповской пушки, а литературный открытый поединок при равных условиях сторон. Поношение ничего не доказывает, и какие бы сильные слова г. Мережковский не употреблял по адресу шикавшей публики и протестовавшей критики, он не может отнять у них права иметь самостоятельное суждение без суфлерства г-на Д. Ф.
Наконец выступила на страницах "Дня" и сама г-жа Гиппиус. Пришлось для этого ей перешагнуть некоторые традиции литературы: кто судья в собственном деле? Но г-жа Гиппиус дерзает, а счастье за смелым.
Конечно, автор весьма скромен в похвалах себе и в собственной самооценке и, конечно, он играет на тех же струнах, на каких разыгрывал мелодии о непонимании и г. Мережковский.
"Если бы "пресса", -- пишет г-жа Гиппиус, -- благосклонно встретила "Зеленое кольцо" и ее участников, новую русскую молодежь, -- мне пришлось бы задуматься. Уж не ошибаюсь ли я вместе с моими героями? Они говорят: "Старые нас не понимают, а мы их поймем и всегда простим". И вдруг бы эти "старые", -- то есть как раз те, кто пишет в газетах, -- вдруг бы они -- "поняли"? Меня такое предположение несколько смущало. Но оно не оправдалось. Оправдалось в полноте утверждение "новых" молодых: старые и не понимают их, и не прощают. Ясно видит Зеленое кольцо тех, к кому имеет силу отнестись "с милосердием". Худа еще нет для самих "старых", если они не "понимают". Нет вины, во всяком случае. Но непонимание важности вопросов, которые завиты в смене времен и поколений, косное невнимание к идущему, растущему, к будущему, -- вот это уж опасно. Пребывших в ограниченной самоуспокоенности жизнь рано или поздно вытолкнет вон -- и уже без всякого "милосердия"".
Итак, все критики едва ли не кретины-старцы, и г-же Гиппиус кажется настоящей общественной катастрофой это "непонимание важности вопросов, которые завиты в смене времен и поколений, косное невнимание к идущему, растущему, будущему". Какое превыспреннее отношение к собственному произведению и своей особе и какая поразительная, чисто юношеская стыдливость в демонстрации своих достоинств и качеств?!
Подумаешь, г-жа Гиппиус создала новую систему -- философскую, социологическую, историческую или антропологическую. Подумаешь, она нашла точку опоры, чтобы перевернуть весь старый мир с его дряхлым миросозерцанием, и вот теперь, видя, как этот труп противится воде жизненной, которою писательница его опрыскивает, и угадывая чутким сердцем своим все неизгладимые бедствия от этого упорства, -- г-жа Гиппиус делает отчаянные усилия, чтобы заставить себя слушать. Она гальванизирует труп своими острыми доводами, она чертит на хартии времен свое "мане, факел, фарес" [Дан 5: 25--28. Слова, начертанные на пиру Валтасара (мене -- исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел -- ты взвешен на весах и найден очень легким; перес -- разделено царство твое и дано мидянам и персам).] тому, кто ее не послушает. Какое удивительное зрелище... Однако скромность еще не вполне утрачена автором, и он гордо заявляет черни непросвещенной: "Только раньше два слова к "совсем ничего не понимающим": отдав раз навсегда мою пьесу "Зеленое кольцо" на литературный и любой суд всякого встречного и поперечного, я не подумаю защищать ее".
И тут же, в целом фельетоне, самым порывистым образом защищает свое произведение, приводя из него цитаты, всячески стремясь уверить читателя, что молодежь, сочиненная ею, действительно существует, что настроение у нее действенно-идеальное, что дядя Мика -- умница и все "понимает" и т. д. "Кстати", как выражается г-жа Гиппиус, она говорит комплименты театральному рецензенту "Петроградских Ведомостей", потому что он тоже "понял" не в пример прочим кретинам. Тоже "кстати" г-жа Гиппиус приносит публичную благодарность всем артистам (многие названы поименно) и режиссеру г. Мейерхольду за их труды и старания... Г-жа Гиппиус, очевидно, не понимает всей неловкости такой авторской оценки и самооценки. А для читателей и зрителей все эти оправдания звучат как трафаретные газетные объявления: "Семья и друзья почившего горячо благодарят всех выразивших сочувствие в постигшем их горе".