-- Да вы не ругайтесь, Станислав Карлович, -- почтительно прерывал его инспектор Ленивец, тоже из чехов, хитрый, самоуверенный, змеею подползавший к ученикам и шпионивший в их душах.
Он один, в качестве сородича, имел право возражать всесильному директору, любимцу и попечителя, и самого министра, которого он пленил своими переводами Пушкина на латинский и греческий языки.
-- Я не ругаюсь, а только говорю. Скот он, Пронин, проклятый. Жеребец Зевеса. Евнух Аполлона.
-- Нельзя, нельзя...
Ленивец поднял вопросительно брови и изумленно, как всегда, смотрел на директора.
Директор спохватился и пробормотал:
-- Впрочем, пусть этот Пронин идет ко всем адовым силам на подстилку. Чтобы ему, стерв и сволочи, не нюхать праздника и чтобы...
Тут пошли уж совсем неприличные слова в духе исключительно русском и национальном и без всякого влияния классической литературы.
-- По-моему, -- спокойно и как всегда ехидно вымолвил Ленивец, -- по-моему, Пронина надо поместить в какую-нибудь хорошую семью... Чтобы на него было положительное влияние. Эти русские требуют всегда особой заботы, не то, что у нас в Чехии. Я полагаю, что надо предложить родителям Пронина, таким почтенным и глубокоуважаемым в городе, поместить Пронина в какой-нибудь тоже почтенной семье...