Костя вспыхнул. Уже второй год он посещает театр, несмотря на все запрещения начальства. Но никто и никогда не волновал его сердца так, как Вольская. Маленькая, полненькая, изящная, веселая и кокетливая, она была идеалом для Кости. Но Костя, почти со всеми знакомый за кулисами, никак не мог познакомиться с этой сиреной, его пленившей. Не было случая.
Костя от счастья не мог говорить. Молча, он потащил режиссера в переулок в грязненький ресторанчик, угостил его ужином и вином и до двух часов говорил с ним все на ту же светлую и красивую для него тему -- о водевиле и о Вольской...
Когда они вышли из ресторана, было уже пусто на Дерибасовской. Только на углу Екатерининской стояла толпа и смеялась. Там торговали красивые цветочницы. Молодые, лукавые, умевшие дорого продать и живые цветы, и живые цветы поцелуев, и живые цветы своего тела.
Костя у них успеха не имел -- было мало денег -- и всегда с ревностью следил он за тем, как у них кипела ночью жизнь, у этих корзин полных душистых цветов...
И теперь смелый от вина и от того счастья, которое начало только что ему улыбаться, он быстро увлек своего товарища и повел его к прекрасным цветочницам.
Здесь его ожидали знакомые. Тот господин, -- ему неизвестный. И правитель канцелярии генерал- губернатора.
-- А, Костя!..
Господин густо поцеловал его и тотчас украсил его грудь цветами.
Было весело и шумно. Компания возвращалась из гостиницы в большом "градусе" и дурачились с цветочницами. Те бойко отвечали, ясно, намеками, полунамеками, но зажигали своими распутными глазами, многообещающими и жадными.
Костя стоял и млел от восторга.