И Борисъ Дмитріевичъ смотритъ, по-старому, угрожающе въ темноту улицы, и по-старому болитъ и ноетъ у него сердце.
А потомъ по-новому горятъ его глаза и ласкаютъ стыдливо-огненно и затаенно ее, прекрасную Эсфирь, давно ждущую...
А на него жадно смотрятъ глаза Эсфири.
IV.
Оба среди глубокой тишины сидѣли въ молчаніи и думали другъ о другѣ. Думали одинаково, потому что, всегда далекіе, сдѣлались сейчасъ дорогими и близкими другъ другу. Одинокіе и брошенные, съ глубокими трещинами души и сердца, бѣглецы, ожидавшіе каждый мигъ мстительной расправы, затравленные борцы, слишкомъ гордые, чтобы свернуть съ пути, хотя старой вѣры почти не осталось,-- они въ мысляхъ льнули другъ къ другу и торжественной судьбой своей и тожественными порывами повѣнчались въ тайномъ храмѣ мгновенной любви.
И стыдились ея. Отбрасывали и тушили горячія мысли въ мозгу и искали опять безпредметной темы, въ которую можно было бы уйти, какъ въ убѣжище, отъ могучаго потока, бросавшаго ихъ въ страсть. Но сладко-жуткіе токи проносились между ними и спаивали ихъ душу крѣпкой силой.
И вдругъ погасло электричество. Ворвалась тьма, и блѣдными пятнами туманно засвѣтились стекла оконъ. И сдѣлалось еще тише и еще таинственнѣе въ ихъ душахъ.
-- Часъ ночи... У насъ свѣтъ даютъ только до часу,-- сдавленнымъ голосомъ говоритъ Борисъ Дмитріевичъ, и горячая дрожь искрами разсыпалась по всему тѣлу, и волнующее предчувствіе закружило голову, увлекая въ водоворотъ.
И опять ломая себя,-- какъ больно хруститъ душа въ этой ломкѣ,-- встаетъ и протягиваетъ руки, отыскивая свѣчу и спички.
Заволновалась близко около него черная тѣнь.