-- Вы -- Эсфирь, Марья Яковлевна -- говоритъ Борисъ Дмитріевичъ и киваетъ головой.
Она улыбается печально и продолжаетъ:
-- У васъ Пасха -- свѣтлая радость, а у насъ -- анализъ событій. У васъ ликуетъ вѣра, а у насъ -- умъ. Мы просто избавились отъ плѣна. Были обыкновенными рабами, и ушли изъ рабства египетскаго. И вотъ отецъ или старшій въ семьѣ сидитъ на диванѣ, и мы всѣ сидимъ на мягкомъ. И мы, дѣтишки, задаемъ отцу или старшему четыре вопроса: почему мы всегда ѣдимъ кислый хлѣбъ, а теперь мацу? Почему всегда сидимъ, какъ угодно, а въ пейсахъ только на мягкомъ? Почему?.. Я забыла дальше.
-- Я думаю, что въ этомъ много поэзіи...
-- А мнѣ кажется, что никакой... Дальше... Дальше ни одного поэтическаго воспоминанія...
-- Вѣрили же вы во что-нибудь!
-- Да, вотъ. Въ тотъ же праздникъ наполняли краснымъ виномъ полную чашу. Открывали дверь. И намъ, дѣтишкамъ, говорили, что придетъ пророкъ Илья и отопьетъ изъ чаши. И мы сидѣли съ раскрытыми до боли глазами и ничего не видѣли. А отецъ потомъ говорилъ, что Илья приходилъ и пилъ вино... И мы должны были вѣрить.
-- Изъ этого можно создать нѣжную сказку...
-- Нѣтъ: въ религіи мы -- сухіе, разсудочные люди... Потомъ... Потомъ я и не припомню, что у насъ есть... Все исчезло изъ памяти... да, грѣхи... Грѣхи! Какъ мы ихъ боимся... Въ Іомъ-Кипуръ, послѣ большого поста, у проточной воды, мы сбрасываемъ свои грѣхи... А вечеромъ, какъ говорятъ у васъ, "разговляемся". Горятъ восковыя свѣчи. Дѣлаются онѣ дома. И фитили тоже. Все дѣлаютъ женщины. Измѣряютъ длину кладбища, длину родныхъ и близкихъ могилъ. Изъ такой же длины нитокъ сучатъ фитили. Горитъ огонь мертвецовъ, и съ воскомъ таютъ грѣхи...
-- Надъ Россіей,-- подхватилъ неожиданно для себя Борисъ Дмитріевичъ,-- горитъ необъятная свѣча, и красный фитиль, какъ земная ось длиною, клубится пожаромъ и шлетъ небу вызовъ за вызовомъ...