Отстранилась медленно-медленно, точно во снѣ, сдѣлала серьезное лицо, сломала себя, собрала мысли въ комокъ и оправила волосы красиво-небрежнымъ жестомъ.
Руки полныя. Шелкъ прильнулъ къ нимъ и обрисовалъ ярко. Чуется подъ нимъ розовое тѣло. И родинка, пониже плеча, какъ у мамуси...
И сразу сдѣлалось тяжело. Зачѣмъ припуталъ мамусю? И морщины легли межъ бровей у Бориса Дмитріевича, и, нахмурившись, онъ сердито заблестѣлъ глазами, и безразлично спросилъ:
-- Забыли все?
Сдѣлалъ ей больно, хотя не хотѣлъ. Встала она и пересѣла въ кресло подальше. И торопливо отвѣчаетъ:
-- Мы въ другомъ мірѣ жили. И другія чувства въ насъ воспитывали. Холодно у насъ и разсудочно. Какая поэзія можетъ быть у вѣчнаго страданія? А нашъ народъ -- народъ страданій. Только мы несли нашъ крестъ тысячелѣтія, съ перваго часа нашего существованія на землѣ,-- до послѣднихъ дней. И несемъ его и теперь. И за это мы не признали того, кто несъ за васъ крестъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ кто началъ учить поздно, а умеръ рано... Наши страданія вѣчны и безконечны...
-- Да, да,-- говоритъ Борисъ Дмитріевичъ,-- это вѣрно. Я думалъ много объ этомъ. Владимиръ Соловьевъ, умирая, въ предсмертномъ бреду, молился по древне-еврейски за еврейскій народъ... Да, да, народъ страданій...
-- Ваша Пасха -- весна и радость. Знаю. У подругъ видѣла и чувствовала. И невольно радовалась съ вами и вмѣстѣ. Вѣдь хорошо, когда радуются. Рѣдко это бываетъ съ людьми. А у насъ?
Глаза ея замерцали думою. Оливковые, продольные глаза съ убѣгающимъ разрѣзомъ. И съ поволокой, которую оставилъ манящій Востокъ своимъ сынамъ, среди христіанъ. Забылъ?... Оставилъ случайно? Или нарочно, чтобы замутить соблазномъ кичливую гордость истинной вѣрой?..
Борисъ Дмитріевичъ грѣховно улыбается. О, Востокъ зналъ, что дѣлалъ... Онъ подарилъ свое сокровище на память о себѣ, и это глаза Востока глядятъ на насъ глазами Эсфири.