-- Но, вѣдь, онъ былъ не отъ міра сего. И она тоже. Тихая. Вся ушла въ себя.
-- Все-таки вздоръ. Это вы сначала правду сказали, Марья Яковлевна. Зачѣмъ вы отступаете теперь? Зачѣмъ, они гаснутъ вдали другъ отъ друга, когда одного слова Маруси было бы достаточно, чтобы Леша вспыхнулъ пожаромъ. Развѣ вы не чувствовали въ Лешѣ этого скрытаго, но громаднаго огня?
-- Все это такъ, но этого не позволяла намъ наша вѣра.
И они замолчали. Оба они много пережили, еще больше перестрадали изъ-за этой вѣры. И когда, надломанные, усталые, встрѣтились,-- сдѣлалось имъ холодно отъ этого слова, точно кто-то, враждебный, со стороны, произнесъ его и смѣется. Смѣется низкимъ, торжествующимъ смѣхомъ, гадкимъ и извивающимся, какъ юркая, ядовитая змѣйка.
Тяжесть прошлаго наполнила комнату. Борисъ Дмитріевичъ всталъ и зашагалъ по комнатѣ, сбрасывая съ себя эту тяжесть.
Марья Яковлевна чувствуетъ ее меньше,-- было въ ней слишкомъ много возможныхъ радостей, -- и застѣнчиво смотритъ она на него, полуопустивъ длинныя, черныя рѣсницы.
И слѣдитъ за его походкой, нервно вздрагивающей, но стройной, и таютъ тяжелыя тѣни, и дѣлается мягко на душѣ, и уже смѣло глядитъ она на его энергичное, сухое лицо со сдвинутыми бровями и складками на лбу.
"Пусть улыбнется: совсѣмъ другое,-- теплое и мягкое -- лицо сдѣлается"...
Поймала себя на этихъ словахъ, новыхъ для себя, и сконфузилась опять и серьезно-сосредоточенно вернула себя къ думамъ о вѣрѣ.
Но гдѣ-то въ душѣ звенитъ какая-то прозрачная, ласкающая нотка, мѣшающая клѣткамъ мозга и путающая ихъ.