Звенитъ, какъ дѣтскій голосокъ весною, среди майской зелени, и лукаво радуется.
А клѣтки запутались и не думаютъ.
II.
-- Знаете, что, милая...
Борисъ Дмитріевичъ присѣлъ рядомъ съ ней и опять понѣжилъ ея руку, слегка прикоснувшись къ ней. Подумалъ, улыбнулся про себя и сказалъ:
-- А хороша все-таки была эта вѣра. Суровая, какъ инквизиція. Но непобѣдимая. Только не была-ли она мертвымъ догматомъ?
Ей не хотѣлось отвѣчать. Она ждала еще одного -- только одного прикосновенія руки... Но пересилила себя и опустила черныя рѣсницы.
-- Какъ страшно, Борисъ Дмитріевичъ, разрушать своихъ боговъ. Пусть бы стояли они въ углу сердца. Пусть бы теплилась предъ ними лампада вѣры. И мы ждали бы чудесъ.
-- Ничего не надо бояться.
-- А все же страшно. Когда я подумаю о томъ, что Богъ начинаетъ обращаться въ простого идола, я чувствую, что все никнетъ, и изъ жизни исчезаютъ краски.