Гипнозъ имени много значитъ. Разъ признанная теза повторяется потомъ чуть-ли не безсознательно. Точно по инерціи продолжаемъ мы судить и расцѣнивать. Но, конечно, съ того времени, когда. Короленко былъ признанъ -- съ восьмидесятыхъ годовъ -- русская литература сдѣлала громадные успѣхи и завоеванія. Русская критика нашла новые пути и методы оцѣнокъ.
Несомнѣнно, русская литература вышла уже изъ своего героическаго періода, изъ періода, когда ей отводилось служебное положеніе, когда она признавалась или публицистической или никчемной. Искусство, свободное отъ программныхъ заданій, свободное искусство, вообще -- вотъ тотъ главный сдвигъ, который произошелъ рѣшительно съ восьмидесятыхъ годовъ. Не отрицая искусства служебнаго, современная критика все же оцѣниваетъ его больше съ эстетической точки зрѣнія, а не съ публицистической. Декадентство, символизмъ и модернизмъ вообще въ этомъ отношеніи сыграли у насъ большую роль и дали возможность литературѣ выйти изъ тупика. И даже тѣ критики, которые продолжаютъ еще и теперь молиться старому богу и, читая стихи, заглядывать въ программы-максимумъ и минимумъ, даже они перестали уже вѣрить только одному богу и, во всякомъ случаѣ, допускаютъ эстетическое многобожіе.
И вотъ, съ точки зрѣнія тѣхъ новыхъ завоеваній, которыя сдѣланы литературой, необходимо пересмотрѣть и взгляды критики на Короленко.
Онъ къ тому же чрезвычайно оригиналенъ, именно благодаря особеннымъ свойствамъ своего таланта. Его фотографическія дарованія рѣшительно являются какими-то вдохновеніями. Но даже когда фотографія дѣлается сама собой, развѣ она не большой элементъ нашей культуры?
Удалите фотографію изъ современной жизни: какъ осиротѣетъ она, какой сдѣлается скучной и нудной. И поэтому, если писатель обладаетъ простой фотографической способностью -- это благо. А если квалифицированнымъ талантомъ, дѣлающимъ изъ фотографіи красивое и вдохновляющее искусство,-- то мы должны только высоко оцѣнить его.
XII.
О серіи нижегородскихъ разсказовъ мы говоритъ не будемъ. Ихъ публицистическая тенденція ясна сама собой и не скрывается авторомъ. Мы не говоримъ о "На затменіи", "За иконой", "Въ облачный день" (кстати, самый слабый разсказъ). Конечно, проходимъ мимо "Павловскихъ очерковъ" и "Въ голодный годъ", которыхъ и самъ авторъ не относилъ къ инымъ своимъ произведеніямъ, какъ только къ публицистическимъ.
Любопытно отмѣтить, однако, что и въ послѣднихъ встрѣчается цѣлый рядъ страницъ, въ которыхъ опять блеститъ ярко-художественная отдѣлка. И приходится невольно думать: да какъ же попали сюда эти превосходные блестки? Почему не оберегъ ихъ авторъ про художественный запасъ, не сохранилъ ихъ и затѣмъ не переработалъ отдѣльно?
Но подобнаго рода планы врядъ ли приходили въ голову автору. Онъ писалъ непосредственно. Впечатлѣнія жизни захватили его. Фотографіи иногда разгорались въ цвѣтныя, люди выростали, дѣлались выше и лучше (непремѣно, лучше!); глаза художника хотѣли красивѣе воспроизвести ихъ съ натуры. Но жизнь вѣдь не ждетъ. Здѣсь и тамъ столовыя, больные, переписка съ столичными кружками, собираніе пожертвованій, борьба съ лукояновцами, засѣданія продовольственной комиссіи,-- до тото ли, чтобъ останавливаться на соблазнахъ дать цвѣтную фотографію? Довольно и обыкновенной...
Отмѣтимъ лишь лучшій разсказъ -- "Рѣка играетъ", поистинѣ безсмертный разсказъ. Онъ тоже взятъ изъ жизни. Списанъ съ нея. Съ дѣйствительнаго Тюлина. И этотъ Тюлинъ -- нѣчто родное и при томъ замѣчательное. Таковъ ужъ талантъ: на ловца, и звѣрь бѣжитъ, и Короленко зарисовалъ съ натуры великолѣпный образъ Тюлина, лѣниваго, вѣчно съ похмѣлья и вѣчно похмѣлью удивляющагося, самого себя обманывающаго, неподвижнаго и безпечнаго.