А Таня умоляла:
-- Ты подумай, ведь это просто страшно. Брат, которого я не видала десятки лет... и вдруг... только на один вечер... И поговорить-то не удастся...
Поговорить... Красинскому это слово показалось самым скверным в мире. Как раз он не хотел говорить... Не нужно ему этих родственных разговоров. Все они -- одни и те же... Беда, несчастие, безденежье, проклятое пьянство...
Шампанское было приторно-теплым. Но все пили его с удовольствием. И опять на мгновенье зазвучал смех, защебетали детские голоса, Таня начала улыбаться, а веселая Аня, до сих пор молчавшая, стала рассказывать анекдоты из малорусского быта, -- не анекдоты, а целые бытовые сцены.
Все хохотали, но когда она окончила, она присела к Красинскому и тоже, как и все, начала рассказывать про свою жизнь...
В ужасе хотел бежать Красинский. Но внимательно слушал. Улыбался, когда можно и нужно было, качал головой... И вдруг вздрогнул.
-- Помнишь, -- говорила Аня, -- в газетах были заметки и статьи о молодом художнике Красильникове?..
Красильников... Его хорошо помнит Красинский. Его картины имели в прошлом году большой успех... И он купил одну из них. А к концу выставки пришла телеграмма о смерти этого Красильникова...
-- Это был псевдоним моего Шуры. Он боялся даже подписать свою фамилию.
Красинский оживился.