-- Любезнѣйшій Степанъ Аверкьичъ, сказалъ преподаватель; дайте мнѣ, пожалуйста, стихотвореньице переписать, ради курьеза... У васъ, вѣрно, есть копійка... Все-таки оно, какъ хотите, курьезно... хе-хе-хе! Къ тому-жъ, жену хочется позабавить...
Степанъ Аверкьичъ, поломавшись, подарилъ преподавателю списочекъ.
IV.
Алексѣй Прокофьичъ Цыбульскій шелъ по корридору въ седьмой классъ на урокъ. Судя по тому, что онъ едва влачилъ ноги, а журналъ придерживалъ за уголъ кончиками пальцевъ, несомнѣнно можно было заключить, что онъ находится въ угнетенномъ состояніи духа. Дѣйствительно, взобравшись на каѳедру и защемивъ голову руками, Цыбульскій чуть слышно произнесъ:
-- Сегодня я добръ; никому не поставлю ни единицы, ни двойки. Я много писалъ, утомленъ донельзя.
Алексѣй Прокофьичъ улыбнулся. Или нѣтъ, та была не улыбка. Его сонное лицо удлинилось, и зазіяло отверстіе рта: такъ тѣсто подъ скалкой прорывается круглыми дырками.
Въ классѣ кто-то хихикнулъ.
-- Канальство! вспылилъ Алексѣй Прокофьичъ; приходишь въ классъ съ самыми лучшими намѣреніями, и вдругъ -- чортъ знаетъ, что такое -- смѣются! Ужъ мнѣ эта седьмая классъ! вотъ она гдѣ у меня сидитъ!
Цыбульскій помолчалъ.
-- Однако, какъ я разбитъ! Кто сегодня дежурный? продолжалъ онъ прежнимъ разслабленнымъ голосомъ.