X.
Соня долго не могла успокоиться послѣ разговора съ Сѣрковымъ; она упрекала себя въ неблагодарности, смотрѣла на силуэтъ Терина и горько плакала о томъ, что она полюбила этого человѣка прежде, нежели высказался ей Сѣрковъ; ей казалось, что она, не видавши Терина, могла бы отвѣтить на любовь Сѣркова -- Ей страшно было потерять друга.... Соня съ нетерпѣніемъ ждала Сѣркова, но дни проходили и онъ не являлся.... Наконецъ, спустя мѣсяцъ, Сѣрковъ пришелъ къ Чихинымъ; но, Боже мой! какъ перемѣнился онъ къ Сонѣ! Какой холодный и насмѣшливый тонъ онъ принялъ съ ней въ разговорѣ; онъ не избѣгалъ ее, а напротивъ, какъ будто преслѣдовалъ ее и не давалъ ей покоя своими насмѣшками.... Сначала Соня, скрѣпя сердце, терпѣла отъ него всѣ нападки, думая этимъ образумить его и надѣясь, что онъ пойметъ наконецъ всю нелѣпость своего поведенія, по Сѣрковъ былъ неисправимъ,-- съ каждымъ днемъ онъ становился дерзче и наконецъ дошло до того, что онъ началъ помогать оскорблять Соню всѣмъ Чихинымъ, кромѣ Прокофія и Ольги; при нихъ онъ велъ себя съ Соней осторожно. Бѣдная дѣвушка была огорчена до глубины души; она пробовала упрекать Сѣркова, дружескимъ тономъ, въ его обращеніи съ нею, но это вызвало его только на новыя насмѣшки, на новыя дерзости.
Положеніе бѣдной дѣвушки становилось часъ отъ часу тяжелѣе. Любовь ея къ Терину росла съ каждымъ днемъ, а отъ него, какъ нарочно, давнымъ давно не было писемъ. Добрая Лёня полюбила всей душой Соню, которая, въ свою очередь, со всею горячностію предалась новой дружбѣ; но съ нѣкотораго времени воспитатели Сони не позволяли часто видѣться подругамъ, говоря, что ихъ частыя бесѣды отнимаютъ много времени отъ занятій ихъ воспитанницы. Желаніе взаимно передавать свои мысли другъ другу заставило молодыхъ дѣвушекъ прибѣгнуть къ перепискѣ. У Сони была любимица, ровестница, изъ горничныхъ дѣвушекъ, которая любила ее еще съ дѣтства, и потому охотно взялась передавать ихъ письма. Это было легко сдѣлать, потому что Терины жили отъ Чихиныхъ черезъ улицу.
Вотъ письмо, которое одинъ разъ Соня послала къ Лёнѣ.
-- "Другъ мой Лёня! и ты нападаешь на меня, и ты говоришь, что я сама вѣрно не хочу къ тебѣ ходить, потому что до сихъ поръ не выпрошусь. Боже мой! да пойми же ты наконецъ, что я лишена права говорить сама, чтобы то ни было; мнѣ давно сказали, что за меня есть кому разсуждать и думать! Неужели ты думаешь, что я живу?-- Да это была бы самая ѣдкая насмѣшка назвать мое существованіе жизнью. Я только по волѣ другихъ двигаюсь, шевелю языкомъ, дѣйствую руками, и если бы не мое внутреннее я, которое вызываетъ на мое лицо или блѣдность или краску, то пожалуй меня можно было бы показывать за автомата.... Я чувствую, что я одурѣваю съ каждымъ днемъ; да и какъ же не одурѣть, когда всякій день мое положеніе становится безвыходнѣе....
"Только что я встаю по утру, Ольга Петровна грозно выговариваетъ мнѣ или за то, что я поздно встала и привыкла валяться, или за то, что я рано вскочила и у меня цѣлый день будетъ болѣть голова и ей скучно будетъ за мной ухаживать (хотя все ухаживаніе состоитъ только изъ брани). Вчера по выслушаніи упрека за позднее вставанье, я одѣлась и собиралась приняться за-дѣло; не тутъ-то было: Ольга Петровна, начинаетъ какъ всегда, меня охорашивать и обдергивать, ворча въ это время, что я какъ кукла, не умѣю даже одѣться, при чемъ мнѣ всегда достаются порядочные толчки, и въ довершеніе моего туалета, она всякій день, а слѣдовательно и вчера, намочивъ свои пальцы собственной слюной вывела мнѣ брови, увѣряя что всякая опрятная дѣвушка всегда должна такъ дѣлать,-- на что это?-- ужъ я право и незнаю. Наконецъ туалетъ мой былъ конченъ,-- я осталась въ ожиданіи дальнѣйшихъ приказаній.
"-- Тебѣ что сегодня надо дѣлать? спросила сердито Ольга Петровна.
"-- Дорисовать головку къ пріѣзду учителя и выучить музыкальные уроки-съ!
"-- Господи! воскликнула моя благодѣтельница, когда же кончатся всѣ эти уроки? Вотъ обузу какую я взяла на себя! Рисуетъ да играетъ, играетъ да рисуетъ, а дѣла порядочнаго въ руки взять неумѣетъ,-- чулка сама не свяжетъ!-- Ну чтожъ ты стала? Изволь отправляться.... да у меня неизволь гримасы-то строить, а то вѣдь я по своему -- знаешь!
Прослушавъ все это, я сошла внизъ въ кабинетъ моего благодѣтеля; сажусь за рисовку,-- новая сцена: входитъ Прокофій Петровичъ, по обычаю полуодѣтый, въ халатѣ и туфляхъ. Я встала и поклонилась, онъ мнѣ прелюбезно сдѣлалъ ручкой, потомъ, походивши по комнатѣ взадъ и впередъ, подошелъ ко мнѣ и началъ поправлять у меня на шеѣ платокъ; я поняла, что опять начнутся эти, такъ пугающія меня и такъ ненавистныя мнѣ, нѣжности. Быстро вскочила я изъ-за стола и хотѣла уйдти, но Чихинъ загородилъ мнѣ дорогу. "Куда, куда бѣжишь? глупая ты дѣвочька! Ты не понимаешь своего счастія,-- зачѣмъ бѣжишь? Не хочешь ли ты опять пожаловаться на меня барышнѣ? а?" и онъ разхохотался. Я молча сѣла за рисовку,-- я чувствовала, что мнѣ вся кровь прилила въ голову, я задыхалась