"Ольга Петровна струсила, стихла, и запретила мнѣ разсказывать про пріѣздъ свахи ея брату.
"Какъ ни глупы, какъ ни смѣшны всѣ эти продѣлки, но я чувствую, какъ начинаютъ изнемогать мои силы въ борьбѣ съ этими нелѣпыми людьми.... Хотя бы горячка спасла меня отъ вседневныхъ пошлостей. Въ безпамятствѣ я отдохнула бы отъ нихъ.
"Еще радость! Чего я такъ боялась, то и случилось. Пишу къ тебѣ письмо въ своей комнатѣ, а Лиза пошла играть на фортепьянахъ въ залу; Ольги Петровны не было дома. Вдругъ слышу, что скрипнула дверь изъ кабинета Прокофія Петровича, и вслѣдъ за этимъ смолкли звуки фортепьянъ. Я вскочила и быстро выбѣжала въ залу; Прокофій Петровичъ отскочилъ отъ Лизы, и, какъ пойманный школьникъ, ушелъ въ кабинетъ и заперся. Лиза сидитъ вся раскраснѣвшаяся и сконфуженная. Я начинаю ее допрашивать, и что же узнаю? Прокофій Петровичъ давно уже покупаетъ у ней поцалуи за конфекты.... Я расплакалась и старалась какъ умѣла растолковать бѣдной дѣвочкѣ.... И что же она мнѣ отвѣчала на все это? "Да что же за бѣда такая, Софья Михайловна; за конфекты можно поцаловать, я думаю это мнѣ и маменька позволитъ!" Боже мой! Какъ я растолкую ребенку всю грязь, всю глупость... Разсказать Ольгѣ Петровнѣ? Но что пойметъ эта мудреная женщина. Думаю лучше объясниться съ Лизиной матерью, авось она лучше пойметъ, и возьметъ свою дочь отъ насъ....
Отъ Елены Териной къ Софьѣ Звѣркиной.
С.-Петербургъ, августа 10.
"Спѣшу увѣдомить тебя, любезная Сонюшка, что мы уже совсѣмъ уложились, чтобы ѣхать въ Москву, къ вамъ, къ вамъ, друзья мои!...
"Какъ я обрадовалась, получивши отъ тебя такое длинное письмо, но и какъ же я расплакалась читая его. Господи! да зачѣмъ же ты предаешься такой отчаянной грусти.... Ты вовсе забываешь, что твоя жизнь не принадлежитъ тебѣ, ты должна беречь себя для своего N. Ты его измучаешь, убьешь своей безпрестанной хандрой. Да ужь не онъ ли чѣмъ огорчилъ тебя? Ты что-то ужь черезъ-чуръ расхандрилась. Почему ты мнѣ никогда ничего не напишешь о своихъ бесѣдахъ съ нимъ? Вѣчная скрытность, вѣдь это ужасно обидно! Помнишь ли, какъ я любила говорить съ тобою про наши бесѣды съ Іоганомъ, а ты вотъ ничего не хочешь мнѣ сказать о своихъ, и слова нѣтъ объ нихъ, какъ будто я не стою, чтобы и знать -- мнѣ это очень больно! Ты обижаешь меня!
"Знаешь ли, душка моя, что мнѣ не совсѣмъ хочется въ Москву. Здѣсь мнѣ теперь весело, у меня много обожателей, которые наперерывъ стараются угодить мнѣ, а вѣдь это ужасно пріятно! Я знаю, ты будешь смѣяться надо мною. Да, тебѣ хорошо, у тебя есть N., тебѣ только надоѣдаютъ всѣ ухаживанья, мѣшаютъ тебѣ, а мнѣ они очень по сердцу. Мнѣ весело съ моими обожателями, а то куда бы я дѣвалась отъ своей тоски и отъ домашнихъ непріятностей. Хороша моя маменька. Бранитъ меня на каждомъ шагу, что я бездѣльница, ни чѣмъ хорошимъ не занимаюсь.
"-- Тебѣ бы все бряньчать на фортепьянахъ, да плясать; а ты вотъ посмотри на сестру, какая она хозяйка: и въ кухню сама сходитъ, и кушанье состряпаетъ, да и на фортепьянахъ-то получше тебя съиграетъ!
"Ну, поди, толкуй съ маменькой! Гдѣ же мнѣ взять всѣхъ этихъ блестящихъ способностей, которыми одарена сестра; а на фортепьянахъ-то я лучше ея играю, это сказалъ мой учитель. Да притомъ хорошо ли благовоспитанной барышнѣ бѣгать по кухнямъ.... фи! Ну, подумай, Соня, вотъ теперь ты привыкла ѣздить не иначе, какъ въ каретѣ или въ коляскѣ; за тобой ходятъ двѣ дѣвушки, ну, вѣдь, конечно, не прилично же было бы тебѣ теперь поѣхать, напримѣръ, на дрожкахъ, или самой одѣваться? Эти старухи ровно ничего не понимаютъ. Богъ съ ними!