Четвергъ. 12 мая, два часа ночи.
"Да, моя Лёня, да, мой другъ, я должна наконецъ понять, что онъ меня не любитъ! Ты назовешь это безуміемъ -- и будешь неправа. Выслушай меня хорошенько, и ты поймешь тогда, что я не безумствую, но что это горькая истина.
"Больше недѣли не видала я N., наконецъ онъ пріѣзжаетъ, разумѣется, грустный -- я умоляла его сказать мнѣ, что съ нимъ; онъ улыбнулся и сказалъ: "такъ." Это такъ сжало мнѣ сердце, но я постаралась скрыть отъ него это впечатлѣніе, боясь показаться ему и любопытной и капризной. Уѣзжая, по обычаю, онъ оставилъ мнѣ письмо, которое я, какъ скоро всѣ улеглись спать, принялась читать съ страшною жадностью: и читая это роковое письмо, я плакала надъ пимъ.
"N. писалъ мнѣ въ этомъ письмѣ, что огіъ былъ на праздникѣ у своего несчастнаго друга S., что тамъ много было народу, что шампанское ему вскружило голову, что онъ съ кѣмъ-то поссорился и у нихъ дошло до дуэли! Патроншей этего праздника была сестра его друга, она узнала о ссорѣ и просила обоихъ для нее примириться; они исполнили ея желаніе; и послѣ, пишетъ N., она упрекала его, почему онъ не бережетъ себя для той, которую онъ любитъ....
"Воображеніе мое было страшно поражено этимъ разсказомъ. Мнѣ уже живо представилось, какъ N. стрѣляется, какъ надаетъ, облитый кровью.... я прихожу, а онъ ужь мертвъ.... долго плакала я, долго и долго преслѣдовали меня страшныя грёзы... То я стою надъ умирающимъ N., то вижу его въ гробу; то везутъ его мимо нашего дома на кладбище и я силюсь броситься за нимъ, а меня не пускаютъ... и потомъ меня все душитъ, душитъ.... и такъ всю ночь все грёзы, одна другой страшнѣе, ужаснѣе.... по утру у меня сдѣлалась лихорадочная дрожь, обычная моя болѣзнь, которая всегда дѣлается со мною вслѣдствіе огорченія.
"На другой день я написала къ N. письмо, въ которомъ заклинала его во имя нашей любви, нашего счастія, быть впередъ осторожнѣе и, если можно, избѣгать такихъ обществъ, гдѣ отъ винныхъ паровъ зависитъ жизнь человѣка. Съ безумнымъ отчаяніемъ описывала ему все, что мнѣ грезилось.... и наконецъ горячо благодарила Бога, что Онъ послалъ избавительницу, которую я желала бы на колѣняхъ благодарить за спасеніе моего N. Съ любовью упрекала его, что онъ забылъ меня въ эту несчастную минуту,-- зачѣмъ онъ не представилъ себѣ моего страшно-безумнаго отчаянія, при вѣсти о его смерти, и проч. и проч.
"О, мой другъ! я писала къ нему это письмо еще подъ вліяніемъ страшныхъ ночныхъ грёзъ, слезы такъ и лились на письмо; мнѣ хотѣлось броситься къ нему въ эту минуту, защитить его собою отъ всякихъ несчастій, отъ всѣхъ золъ здѣшней жизни. Потомъ я страдала, страшно страдала, сознавая, что я ничего не могу сдѣлать для него; не смогу и защитить его.... И какой страшный отвѣтъ я получила на это письмо!... да, Лёня, страшный.... этотъ отвѣтъ привелъ меня къ могилѣ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Какъ я слаба, Лёня!... Не могу безъ трепета вспомнить, что я должна умереть -- умереть тогда, какъ я воображала себя на верху блаженства.... Страшно, но должно. Ты это письмо получишь тогда, какъ уже меня не станетъ и потому я тебѣ напишу все, все... но дай отдохнуть.... Физическая боль пересиливаетъ желаніе писать къ тебѣ.... чтожь, еще успѣю написать, у меня здоровая натура, не сейчасъ выгонишь изъ нея жизнь -- А лучше бы скорѣе!...
"Развертываю съ нетерпѣніемъ письмо; въ заголовкѣ стоитъ нумеръ послѣдній. Это меня страшно удивило. Читаю дальше; онъ.... онъ.... мой N. пишетъ не тѣмъ жгучимъ языкомъ, который оживлялъ меня, но строгимъ, холоднымъ тономъ. Онъ мнѣ говорить въ этомъ роковомъ письмѣ, что мы созданы другъ для друга, въ этомъ онъ увѣренъ, но что люди и судьба такъ разрознили наше образованіе и наши понятія, что между нами, кромѣ любви, ничего нѣтъ общаго. Что его связи съ друзьями гораздо полнѣе и святѣе. Что его оскорбили мои замѣчанія на счетъ его друзей -- онъ пишетъ: "Наша любовь безкорыстна, самоотверженна, свята; насъ никто и ни что не разлучитъ -- поступки наши внѣ упрека, они чисты! Мнѣ тяжело и грустно видѣть, что тебѣ тяжело смотрѣть прямыми глазами на яркій свѣтъ, окружающій насъ, но ты не виновата въ этомъ: виноваты люди и жизнь. Съ сего дня я опускаю завѣсы на всю жизнь мою -- настоящую и будущую, на нравственную и физическую.... будемъ жить съ тобою одной любовью, пускай ея обаятельная сила уноситъ меня въ міръ фантастическій -- съ тобой я буду отдыхать отъ жизни, но дѣлить ее съ тобою, мой другъ, не могу.... да, я мечталъ объ этомъ, но твое роковое, письмо разрушило мой храмъ, затмило мои грёзы! Ты женщина!..."
"Но довольно, Лёня! Тяжело все выписывать. Цѣлая тетрадь его послѣдняго письма заключаетъ въ себѣ одинъ смыслъ, то есть, что онъ не любитъ больше... Предчувствую, другъ мой, что ты не вѣришь словамъ моимъ, но подумай, Лёня, сама, что если онъ не уважаетъ во мнѣ никакихъ человѣческихъ достоинствъ, то, конечно, и не любитъ.... а эта любовь, которую онъ обѣщаетъ мнѣ -- мнѣ не нужна. Ясно, что онъ хочетъ натянуть себя на нѣжность, потому что онъ увѣренъ, что я люблю его, и ему жаль меня совершенно покинуть.... вѣдь онъ очень добръ, Лёня! Но онъ не совсѣмъ разгадалъ меня. Онъ думалъ, что такое мелкое существо, какъ я, обрадуюсь такой любви -- этой милостынѣ, и удовольствуюсь горячими ласками.... О, какъ тяжело переносить все это! Онъ, можетъ быть, не призираетъ меня, но жалѣетъ. Жалость, въ такомъ случаѣ, оскорбительна! Лучше презрѣніе.... ненависть лучше! лучше!
"Боже! Боже! За что же я такъ горячо, такъ глубоко люблю этого человѣка! Стоитъ ли онъ! Нѣтъ, вѣрно виновата я, Лёня; видно я ошибочно выразила свои мысли, и вотъ результатъ моей безграмотности -- это ужасно! Кто же, кто же виноватъ во всемъ этомъ? только вѣрно не онъ. О нѣтъ, я убѣждена, не онъ. Онъ могъ ошибиться, вотъ и все. Судьба, да судьба преслѣдуетъ меня на каждомъ шагу. Пора, наконецъ, разсчитаться съ жизнію. Пора перестать быть игрушкой то глупыхъ людей, то глупаго случая.... пора... Я уже готова. Пора!