И она снова зарылась лицом в юбку Ловисы, уже мокрую от ее слез.
Тем временем спустился вечер, потемнело, – оказывается, даже самым тяжелым дням приходит конец.
– Иди спать, Рони, – сказала Ловиса. – А я посижу здесь и тоже немного подремлю. А когда рассветет, уйду.
– Я хочу заснуть у тебя на коленях, – сказала Рони. – И чтобы ты спела мне Волчью песнь, как раньше.
И тут она вспомнила, как однажды сама попыталась спеть Бирку Волчью песнь и как из этого ничего не получилось.
Никогда в жизни она больше не будет ему ничего петь, это уж точно!
Но Ловиса запела. И снова мир стал таким, каким должен быть. К Рони вернулась ее детская безмятежность. Примостив голову на коленях у матери, она спала под звездами глубоким сном и пробудилась, только когда совсем рассвело.
Ловисы уже не было. Но она не взяла с собой своего серого платка, она укрыла им дочку. Рони почувствовала тепло этого платка, как только открыла глаза, и глубоко вдохнула его запах. «Да, он пахнет, как Ловиса, – подумала она, – ее платок пахнет, как тот живой зайчик, который у меня когда-то был».
У очага, съежившись, сидел Бирк, он уперся лбом в ладони, и его медные волосы свисали, закрывая ему лицо. Он показался Рони таким безнадежно одиноким, что ей стало больно. Она сразу все забыла и, волоча по земле платок Ловисы, пошла к нему. Но заговорить с ним сразу не решилась – кто знает, быть может, он хочет, чтобы его оставили в покое.
Но в конце концов она все же спросила: