Два съ половиной вѣка назадъ на территоріи нынѣшней Иркутской губерніи происходили кровавыя битвы: завоеватели надвигались съ двухъ сторонъ на бурятъ, за нѣсколько столѣтій до прихода русскихъ, осѣвшихъ въ Ангарской долинѣ, вытѣснивъ оттуда въ глухія сѣверныя мѣстности тунгузовъ. То были вѣка господства грубой силы. Сильнѣйшій всегда оставался правымъ, ибо успѣхъ былъ на его сторонѣ. Сколько этихъ сильнѣйшихъ перебывало въ разное время въ Пріангарьѣ -- объ этомъ только смутно, по нѣкоторымъ китайскимъ лѣтописямъ, догадывается европейская наука!

Странныя имена народовъ, чуждо теперь звучащія даже для привычнаго уха историка,-- эти Го-эй, Кику, Као-че, Шивэй -- канули въ вѣчность, и отъ пребыванія ихъ на берегахъ р. Ангары не осталось и слѣда, если не считать нѣсколькихъ "писаницъ", т. е. грубо высѣченныхъ рисунковъ на прибрежныхъ скалахъ; но какимъ именно народомъ изъ тѣхъ, которые послѣдовательно вытѣсняли одинъ другого изъ Пріангарья, завѣщаны намъ въ поученіе эти памятники своего здѣсь пребыванія -- остается по сію пору неразгаданнымъ.

Настала очередь и бурятъ. На нихъ почти одновременно двинулись енисейскіе казаки -- съ сѣверо-запада, съ низовьевъ Ангары, и красноярскіе казаки -- съ запада, по направленію нынѣшняго московскаго тракта. Неизвѣстное номадамъ огнестрѣльное оружіе успѣшно дѣлало свое дѣло: цѣлыя полчища бурятъ, цѣлыя тысячи ихъ бѣжали въ ужасѣ отъ жалкой горсти бородатыхълюдей, шедшихъ все далѣе на востокъ, въ поискахъ за пушниной. Возмущенные цѣлымъ рядомъ насилій, балаганскіе буряты убили въ 1658 году казаковъ, собиравшихъ съ нихъ ясакъ, и съ женами и дѣтьми бѣжали въ Монголію, черезъ Тунку, долиной рѣки Иркута. За ними двинулись туда же и тункинскіе буряты, напуганные разсказами своихъ единоплеменниковъ о жестокости казацкаго предводителя. Весь югъ Иркутской губерніи опустѣлъ.

Прошло лѣтъ тридцать. Въ Монголіи начались кровавыя междуусобицы, отъ которыхъ сильно терпѣли пришельцы; къ этому же времени они прослышали, что Похабова на Ангарѣ уже нѣтъ, что въ Россіи сѣлъ на престолъ новый царь (Петръ I), что посланные царя вступаютъ въ договоры съ бурятскими князьками, обезпечивая этимъ послѣднимъ разныя льготы и права и признавая бурятъ собственниками занятыхъ ими издревле земель. (Къ 1688-му году относится заключеніе договора посланникомъ Головинымъ съ шестью бурятскими тайшами о вѣчномъ подданствѣ ихъ и родовичей ихъ русскому царю). Всѣ эти слухи ободрили бѣглецовъ и побудили ихъ мало-по-малу возвратиться на свои старыя пепелища.

Нѣкоторые роды вернувшихся оказались въ значительной степени омонголившимися. Впрочемъ, достовѣрно неизвѣстно, чему именно слѣдуетъ приписать различіе, которое нынѣ замѣчается въ двухъ группахъ бурятъ Иркутской губерніи. Но фактъ тотъ, что одни изъ нихъ болѣе статны, красивы, говорятъ языкомъ, отличнымъ отъ языка другой группы, носятъ характерную и даже изящную одежду, исповѣдуютъ буддійскую (ламайскую, какъ ее здѣсь называютъ) религію {Впрочемъ, незначительная часть тункинскихъ бурятъ, по одному извѣстію, исповѣдывала шаманскую религію до 70-хъ годовъ нынѣшняго вѣка и только тогда перешла къ ламаизму, но приказанію тайши, запретившаго старую вѣру".}; другіе же -- въ значительной степени ординарнѣе первыхъ, болѣе низкопоклонны и льстивы, исповѣдуютъ шаманскую вѣру, очень некрасивы лицомъ, и въ послѣднее время значительно поддались вліянію русскихъ. Къ первымъ принадлежатъ тункинскіе бурята и -- какъ переходная ступень ко вторымъ -- аларскіе; ко вторымъ -- кудинскіе, идинскіе и балаганскіе. Немногочисленные буряты вѣдомства Нижнеудинской землицы составляютъ особую группу, какъ кажется, въ Монголію не убѣгавшую; теперь она въ значительной степени уже обрусѣла, по крайней мѣрѣ -- одна ея часть.

-----

Я сижу въ домѣ зажиточнаго бурята тункинскаго вѣдомства, 3-го Хонгодорскаго рода. Домъ недавно выстроенъ, по-русски (но на шипахъ по угламъ, а не на вырубахъ, не "крюкомъ"), о трехъ комнатахъ, съ сѣнцами и высокимъ крыльцомъ. Въ первой комнатѣ, самой большой, занимающей половину дома, стоитъ русская печь и рядомъ съ ней туземный очагъ, съ навѣшаннымъ надъ нимъ котломъ. Это -- кухня и, вмѣстѣ съ тѣмъ, нѣчто вродѣ "кунацкой", пріемной для всѣхъ "простого званія" (т. е. небогатыхъ) родовичей, за дѣломъ и безъ дѣла толкущихся ежедневно около своего патрона -- богача. Вторая половина дома представляетъ собою двѣ комнаты: въ одной живетъ хозяйка съ дѣтьми, въ другой постоянно возсѣдаетъ, если онъ дома, самъ хозяинъ въ компаніи съ наиболѣе почетными гостями и пьетъ нескончаемые чаи, да куритъ одну за другой крохотныя монгольскія трубочки на полуаршинныхъ чубукахъ. Въ числѣ почетныхъ гостей нахожусь, въ данный моментъ, и я,-- "такой большой чиновникъ, что даже безъ свѣтлыхъ пуговицъ по бурятамъ ѣздитъ",-- какъ говорятъ обо мнѣ тункинцы, изумленные пріѣздомъ въ эту глушь человѣка, который "до всего доходитъ, обо всемъ спрашиваетъ, не дерется и не ругается и благодарностей за свой пріѣздъ не требуетъ".

Стѣны комнаты хорошо выструганы и еще бѣлы. По одной стѣнѣ висятъ на гвоздяхъ связки шкурокъ,-- собольихъ, рысьихъ, колонковыхъ, выдровыхъ и лисьихъ. Тутъ же -- нѣсколько ружей, непривлекательныхъ на видъ, съ самодѣльными, буквально-"топорными" -- ложами, съ кремневымъ запаломъ; дуло у нѣкоторыхъ, для крѣпости, перевязано ремешками. И изъ такихъ-то ружей, правда -- при помощи подставки ("сошекъ"), которую носитъ съ собой охотникъ, лучшіе изъ бурятскихъ и русскихъ "промышленниковъ" бьютъ соболя не иначе какъ въ голову, чтобы не испортить пулькой шкуры.... Вдоль стѣнъ стоятъ мѣстами горки столиковъ,-- по три столика другъ на другѣ; нижній столикъ имѣетъ около 3/4 арш. длины, У2 аршина ширины и 6 вершковъ вышины; размѣры второго и третьяго -- соотвѣтственно меньше: такъ, вышина второго -- 5 вершк., третьяго -- только 4 вершк. Всѣхъ столиковъ въ комнатѣ до 12-ти; нѣкоторые изъ нихъ грубо расписаны масляными красками, другіе разрисованы изящно, голубымъ, краснымъ и золотомъ, и лакированы; чѣмъ меньше столикъ, тѣмъ онъ красивѣе расписанъ и пышнѣе украшенъ рѣзьбой. Эти столики подаются при угощеніяхъ гостей, по одному на 2--5 человѣкъ, или -- если гость очень важный -- ему ставится особый, самый красивый столикъ. Въ комнатѣ помѣщается еще большой сундукъ, обитый желѣзомъ и жестью, въ которомъ хозяинъ держитъ свои деньги и другіе цѣнные предметы. Больше мебели никакой.

Я,-- какъ и всѣ прочіе, находящіеся въ комнатѣ -- сижу на коврикѣ, искусно сшитомъ изъ лоскутовъ шкурокъ съ козьихъ и оленьихъ ногъ и медвѣжьихъ лапъ; эти коврики разложены по полу вдоль стѣнъ. Наиболѣе почетнымъ гостямъ, кромѣ лучшихъ ковриковъ, даютъ еще подушки подъ спину; такихъ подушекъ лежитъ штукъ десять на сундукѣ въ обыкновенное время. Теперь большая половина ихъ разобрана гостями, сидящими поджавъ ноги "калачикомъ" на коврикахъ, прислонясь спиной къ подушкѣ и стѣнѣ. Передо мной поставленъ столикъ; на немъ моя походная чернильница и нѣсколько листовъ бумаги. Писать, поджавъ ноги, неудобно; но я стараюсь не быть смѣшнымъ и потому мужественно переношу неудобства полукультурнаго быта.

Собесѣдники мои -- люди разныхъ состояній. Большинство изъ нихъ совсѣмъ не говоритъ норусски, кромѣ нѣсколькихъ словъ, т. е. немногимъ развѣ лучше, чѣмъ я говорю по бурятски. Двое или трое кое-что понимаютъ и изъясняются короткими ломанными фразами. Дѣятельнымъ толмачемъ служитъ мой проводникъ, обрусѣвшій ясачный староста Хойготскаго рода; безъ него мое дѣло было-бы совсѣмъ плохо. Замѣчательно, что тункинскіе бурята отчасти сходны, въ этомъ отношеніи съ исчезающимъ теперь типомъ петербургскихъ нѣмцевъ, которые за десять-двадцать лѣтъ жизни среди русскихъ научаются только ругаться по русски... Однажды, между жителями двухъ сосѣднихъ улусовъ зашелъ споръ, какой улусъ долженъ выставить лошадей подъ меня, подъ мой вьюкъ и подъ проводниковъ. Сначала горячо бранились по бурятски, потомъ кто-то рванулъ за уздцы приведенную другимъ лошадь. "Нохой!" (собака) услышалъ я возгласъ обиженнаго. "Шукинъ-шынъ",-- далъ сдачи противникъ, но тотчасъ-же самъ получилъ оскорбленіе, въ видѣ не лестнаго упоминовенія его родительницы,-- и тутъ уже пошло со всѣхъ сторонъ щедринское -- "мать... мать..." Иллюзія была полная; я забылъ, что нахожусь въ глухомъ улусѣ Тункинскаго вѣдомства далекой Иркутской губерніи: мнѣ представилась тихая и широкая рѣка въ центрѣ Великороссіи, паромъ у берега, десятки телѣгъ, сгрудившихся въ одну неразбериху у спуска, и кучки православныхъ мужиковъ, азартно переругивающихся изъ-за права въѣзда на паромъ. Мнѣ стало лестно, что хоть за ругательствами русскими признается, по ихъ образности, безспорная пальма первенства всѣми народами, имѣющими съ нами дѣло, отъ нѣмцевъ и англичанъ, до монголо-бурятъ включительно!