(Изъ деревенской хроники).
I.
Я проснулся отъ какихъ-то необычныхъ для моего уха звуковъ. Было довольно рано: часовъ пять утра, изъ открытаго окна несло еще утреннею свѣжестью, хотя солнце уже "жарило во всѣ лопатки", какъ говаривалъ нашъ мѣстный острякъ, сельскій учитель, день поэтому обѣщалъ быть, подобно предъидущимъ десяти-пятнадцати днямъ, удивительно знойнымъ. Когда деревянное состояніе духа, слѣдующее обыкновенно послѣ липкаго сна, покинуло меня, и я начиналъ сознавать -- кто и гдѣ я, мнѣ ясно послышался женскій плачъ съ подвываніемъ и причитаніемъ, какъ это бываетъ въ деревняхъ по покойникамъ.
"Ба-атюшки родимые... на кого вы насъ покинули?!... Что теперь намъ, горькимъ, дѣла-ать?!" -- надрывался одинъ голосъ, другой выводилъ только протяжныя ноты "а-а-а".
"Да, вѣдь, это Терентьевна плачетъ,-- рѣшилъ я безъ малѣйшаго колебанія.-- Что-жь такое могло у нихъ случиться за ночь?"
Я быстро одѣлся и вышелъ черезъ сѣнцы на нашъ дворъ, откуда слышались плачущіе голоса.
Навалившись грудью на край телѣги, стоявшей подъ навѣсомъ, и прикрывъ лицо руками и передникомъ, громко причитада старуха Терентьевна, жена старшаго изъ двухъ братьевъ, моихъ хозяевъ; возлѣ нея стояла съ заплаканнымъ лицомъ молодая ея невѣстка, жена единственнаго сына старухи, Михайлы, старалась ее унять:
-- Будетъ тебѣ, матушка, убиваться... будетъ, пойдемъ въ избу!
На завалинкѣ сидѣла жена втораго изъ братьевъ, Петровна, и тоже плакала, но тише и не столь надрывающимъ голосомъ. У полураскрытыхъ на улицу воротъ стояли двѣ-три бабы сосѣдки и, подперевъ руками щеки, жалостливо смотрѣли на происходившее во дворѣ; съ расширенными отъ страха и любопытства глазенками тутъ же толпилось нѣсколько ребятишекъ, нашихъ и сосѣдскихъ, сбившихся въ кучку невдалекѣ отъ Терентьевны. Мужики наши тоже были всѣ въ сборѣ. Василій-ямщикъ, старшій братъ, отставной солдатъ, гонялся съ прутомъ въ рукахъ за какою-то курицей, чѣмъ-то ему помѣшавшей; курица съ громкимъ клохтаньемъ глупо совалась изъ одного угла двора въ другой, никакъ не рѣшаясь пробѣжать на улицу мимо стоявшихъ у воротъ бабъ, а Василій съ ясно написанною ненавистью на лицѣ преслѣдовалъ ее, точно смертельнаго своего врага. Иванъ, братъ Василья, мужикъ лѣтъ сорока, сидѣлъ на валявшейся на землѣ сохѣ и всхлипывалъ, утирая рукавомъ ситцевой рубашки слезы. Михайло, сынъ Василья, мой хорошій пріятель, одинъ изъ лучшихъ видѣнныхъ мною когда-либо крестьянскихъ парней, стоялъ посреди двора, закинувъ руки за спину и въ безмолвномъ отчаяніи смотрѣлъ на совершающееся на его глазахъ несчастіе.
У одной изъ загородей стояли двѣ красивыя свѣтло-гнѣдыя лошади; онѣ тряслись всѣмъ статнымъ тѣломъ своимъ и, какъ бы пугаясь предстоящей катастрофы и ища помощи, робко жались другъ къ другу; колѣна ихъ гнулись, дыханье было прерывисто. Постоявъ съ минуту, онѣ бросались на землю, катались по ней, съ трудомъ поднимались, шатаясь изъ стороны въ сторону, и опять стояли, жалостливо поводя глазами. Вся фигура ихъ была олицетвореніемъ безмолвнаго, но мучительнаго страданія; животныя эти умоляли своихъ "царей", разумныхъ и одаренныхъ словомъ людей, придти къ нимъ на помощь, спасти ихъ, но тщетно: люди только плакали или стояли, опустивъ руки, и животныя, предоставленныя самимъ себѣ, издыхали на глазахъ плачущихъ и безпомощныхъ своихъ хозяевъ... Да, онѣ издыхали,-- это стало для меня ясно съ перваго взгляда. Незачѣмъ было спрашивать, что случилось и почему плачетъ Терентьевна, по комъ она голоситъ? Мой вопросъ былъ бы неумѣстенъ; мнѣ отвѣтили бы на него или принужденно, непріязненно, или не отвѣтили бы вовсе. Я присѣлъ рядкомъ съ Петровной на завалинку и, подобно прочимъ зрителямъ, не спускалъ глазъ съ умирающихъ коней, такъ что почти не замѣтилъ, какъ мимо меня прошмыгнула въ избу жена Михайлы, молодая Дуняша.