-- Впрочемъ, кто ихъ знаетъ, можетъ быть, и отъ жары...
-- Я вотъ хочу завтра писать въ городъ, чтобы ветеринара намъ прислали.
-- Ничего вашъ ветеринаръ не подѣлаетъ, поманите мое слово!-- убѣжденно сказалъ хозяинъ.-- Ужъ я видывалъ на своемъ вѣку эти штуки, не даромъ же шестой десятокъ доживаю. Да вотъ я вамъ разскажу, какой былъ случай. Покойника Максима Петровича знавали, вотъ, что торговлю здѣсь свою имѣлъ? Нѣтъ?... Впрочемъ, что же я-то брешу! Онъ уже года четыре какъ померъ, вы и духа его не застали. Да, такъ скупалъ онъ, нужно вамъ сказать, и овецъ: головъ по пятисотъ и больше пѣлъ. Вотъ и случись у него падежъ: дохнутъ овцы, и шабашъ! Штукъ по пяти каждый день выволакиваютъ въ оврагъ, просте бѣда! Позвалъ онъ тутъ знающаго мужичка, тотъ посмотрѣлъ, никакой болѣзни на овцахъ-то не нашелъ и говоритъ, что не спроста, молъ, это. Помочь, говоритъ, я тебѣ не умѣю, а совѣтъ даю: поскорѣе продавать всѣхъ, хотя бы и съ убыткомъ а то еще большій убытокъ понесешь, какъ всѣ подохнутъ. Не повѣрилъ Максимъ Петровичъ и поѣхалъ въ городъ за ветеринаромъ; а по дорогѣ, въ вагонѣ, и разговорился съ сосѣдомъ: такъ и такъ, ѣду, молъ, въ городъ. Сосѣдъ засмѣялся: "Что же, говоритъ, твой ветеринаръ тутъ сдѣлаетъ, если на нихъ болѣзни никакой нѣту? Мнѣ ты не повѣришь, такъ поѣзжай же, потрать рублей двадцать денегъ, а потомъ сдѣлай, что скажу, и будутъ твои овцы цѣлы". Оказалось, что сосѣдъ-то Максиму Петровичу попался хорошій: самъ скотскою частью не годъ и не два занимался. Привезъ Максимъ Петровичъ ветеринара, ничего тотъ не подѣлалъ: дохнутъ овцы попрежнему. Вотъ и приходитъ ко мнѣ Максимъ Петровичъ и проситъ написать на бумажкѣ какой-то наборъ словъ, заученный имъ со словъ сосѣда въ вагонѣ. Взяло меня любопытство, и присталъ я къ нему: скажи, да скажи, зачѣмъ это тебѣ понадобилось? Онъ долго отнѣкивался; однако, подъ конецъ сообщилъ, взявъ слово никому не говорить (теперь-то, я думаю, можно, потому что онъ ужь померъ, царство ему небесное). Видите ли, онъ плохо самъ-то писалъ, ну, и боялся, что прошибется, коли самъ писать будетъ. Оказалось, что это заговоръ отъ падежа. Надо его написать на бумагѣ, потомъ разорвать темною ночью на девять клочковъ и, читая девять разъ про себя, обойти,-- три ли раза, семь ли разъ, не помню хорошенько,-- овчарню, гдѣ овцы ночуютъ; потомъ вырыть вокругъ овчарни девять лунокъ въ землѣ и въ каждую изъ нихъ закопать по клочку бумажки. Только и всего. И все прекрасно вышло. Ни одна овца больше не пала.
-- Почтеннѣйшій хозяинъ Иванъ Иванычъ, ваше благородіе!-- вмѣшался Осипъ Никитичъ,-- что-жь это вы: зазвать-зазвали, а одними разговорами угощать намѣреваетесь? Ужь похвалитесь, похвалитесь своею водочкой!
Въ эту минуту загремѣла телѣга и появился давно ожидаемый о. Петръ.
-- Что долго не ѣхалъ? Зачѣмъ людей заставлять ждать?-- посыпались на него укоризны и вопросы.
-- Ничего не подѣлаешь, господа! Только что было занесъ ногу на телѣгу, глядь, Ивана Болотова Богъ несетъ. Проситъ на завтра молебенъ съ водоосвященіемъ отслужить, лошади, вишь, у него дохнутъ. Да и проговорилъ съ нимъ минутъ десять; все просилъ посовѣтовать, что ему дѣлать. Я ему говорю: Божья воля, молъ, такая; а онъ плачется, чѣмъ же это, дескать, онъ грѣшнѣе или хуже другихъ, да не знаю ли я чего-нибудь такого, какъ лошадей отчитать?... Я ему отвѣчаю...,
-- Будетъ вамъ, господа, объ этихъ лошадяхъ-то говорить,-- протестуютъ Осипъ Никитичъ и Иванъ Дмитричъ.-- Наладили цѣлый вечеръ объ одномъ и томъ же, а время-то идетъ.
-- Ну, ладно, ладно! Какую же музыку заведемъ?... Если пульку...
-- Ну ее къ чорту, твою пульку! Давайте въ стуколку,-- предложилъ учитель.