-- Петровичъ! гдѣ Петровичъ?-- взываю я во всю глотку до тѣхъ поръ, пока кто-либо изъ десятскихъ не сжалится надо мной и не объяснитъ, что "Петровичъ въ трактирѣ-съ".
-- Бѣги скорѣй, тащи его сюда, да и судей захвати.
Я очень боюсь, чтобы Петровичъ не напился, потому что онъ незамѣнимъ въ роли судебнаго пристава для вызыванія тяжущихся и свидѣтелей и водворенія между ними порядка. Онъ такъ зычно покрикиваетъ, такъ энергично поворачиваетъ и выпроваживаетъ изъ комнаты какого-нибудь забредшаго "на огонекъ" пьянчужку, что публика боится его гораздо больше, чѣмъ самого старшины. Вообще, Петровичъ -- рѣдкій и крайне симпатичный типъ стараго служаки, всѣмъ существомъ своимъ преданнаго начальству... Миръ праху его, этого вѣрнаго слуги, нашедшаго разъ пачку съ деньгами до пяти сотъ рублей, забытую старшиною на столѣ, и возвратившаго ее безъ всякаго промедленія: за этотъ подвигъ онъ получилъ отъ старшины рубль серебра... Исполнителенъ онъ былъ замѣчательно, бывало, скажешь ему: "пришли мнѣ завтра въ 4 1/2 часа утра лошадей на квартиру",-- и ужъ вполнѣ увѣренъ, что лошади ни на пять минутъ не опоздаютъ, ни на четверть часа ранѣе назначеннаго срока не пріѣдутъ... Былъ однажды на судѣ такой случай: тягались два мужика о запроданной лошади; свидѣтелемъ у одного изъ тяжущихся былъ священникъ изъ сосѣдняго села, который очень тянулъ руку своего кліента и даже съ азартомъ наскакивалъ на судей, покрикивая такъ: "да чего вы думаете,-- тутъ и думать нечего! Пишите прямо: отказать" и проч. Между тѣмъ я замѣтилъ, что дѣло попова кліента неправое, да и судьи, хотя поддакивали "батюшкѣ", но тоже что-то мялись; необходимо было имъ дать поговорить между собой,-- но никакъ не въ присутствіи полуначальственнаго лица, т.-е. священника. Поэтому я, по обыкновенію, предложилъ всѣмъ присутствующимъ оставить комнату, "такъ какъ судьи будутъ совѣщаться". Всѣ вышли, кромѣ священника, преважно разсѣвшагося на диванѣ, съ видимымъ намѣреніемъ производить "давленіе" на судей.
-- Батюшка,-- говорю я ему:-- предложеніе мое -- на время удалиться изъ этой комнаты -- относилось къ вамъ въ той же степени, какъ и ко всѣмъ прочимъ.
-- А вы что-жъ не уходите?-- придирчиво спрашиваетъ онъ меня.
-- Моя обязанность быть здѣсь въ качествѣ секретаря суда. Постороннимъ же здѣсь нѣтъ мѣста.
-- Я уйду только въ томъ случаѣ, если и вы уйдете,-- настойчиво твердитъ расходившійся пастырь.
-- Петровичъ,-- говорю я,-- попроси батюшку оставить эту комнату.
Несмотря на свою набожность и полное уваженіе къ духовенству, Петровичъ мигомъ подскочилъ къ священнику и, взявъ его легонько за рукавъ рясы, вѣжливо, но настойчиво просилъ удалиться, тотъ, во избѣжаніе пущаго скандала, покорился... Я потомъ спрашивалъ Петровича, какъ это онъ рѣшился вывести священника?-- "Мнѣ покойный предводитель Сифоновъ говорилъ,-- отвѣчалъ онъ: старикъ, ты знай только старшину, да писаря,-- ихъ только и слушайся, а становые, урядники и прочая шушера -- для тебя не начальники. Вотъ я теперь и знаю: что старшина, или писарь сказалъ, такъ тому и быть. Онъ, батюшка-то, у себя въ церкви хозяйствуй, а здѣсь онъ не хозяинъ"... Такъ вотъ каковъ былъ Петровичъ.
Возвращаюсь къ прерванному разсказу. Десятскій бѣжитъ въ харчевню, но судей безпокоить не рѣшается, а приглашаетъ только "дяденьку Петровича" -- такъ всѣ его называютъ -- "сходить къ писарю"-. Этотъ послѣдній на полусловѣ обрываетъ рѣчь и мгновенно является въ дверяхъ канцеляріи, вопрошая: что прикажете?