-- Это само собой разумѣется!-- вырвалось у меня. Я теперь убѣдился вполнѣ, что предложеніе перейти въ другую волость было лишь дипломатической уверткой моего начальства, побоявшагося открыто и прямо заявить мнѣ о своемъ намѣреніи -- совершенно удалить меня со службы. Признаюсь, горечь и злоба закипѣли во мнѣ... Три года не малыхъ трудовъ, три года нравственныхъ и матеріальныхъ лишеній -- съ единственной цѣлью заслужить довѣріе населенія -- все это пошло прахомъ отъ одного мановенія властной руки, сознаніе своего безсилія заставляло меня скрипѣть зубами, а въ душѣ складывалось совершенно "нелогичное" рѣшеніе -- бороться до конца и не уступать наглому насилію... Во время горькихъ моихъ размышленій, какъ нельзя болѣе "кстати", подошелъ ко мнѣ одинъ изъ волостныхъ писарей, извѣстный прихвостень Столбикова, и сдѣлалъ предложеніе -- принять участіе въ подпискѣ на икону для поднесенія Столбикову...
-- Это по какому же случаю?
-- Да такъ, въ видѣ знака привязанности, уваженія и благодарности... Мы было рѣшили по десяти рублей собрать съ волости, пять рублей -- съ писаря и пять -- со старшины.
-- До сихъ поръ я слыхалъ, что поднесенія разныя бываютъ лишь по особеннымъ какимъ-нибудь случаямъ, ну, въ родѣ юбилея, что ли. Вы бы хоть подождали -- если не этого, то другого какого-нибудь событія,-- имянинъ супруги его, или рожденія наслѣдника, что ли!
-- Вы всегда... Что вамъ, пяти рублей жалко, что-ли?
-- Да-съ, жалко!-- прорвало меня.-- Такъ и знайте, ни копейки отъ меня не получите на это... лизоблюдство!
...Мнѣ остается разсказать о послѣднемъ періодѣ своей службы въ волостныхъ писаряхъ очень немного, и то, что я разскажу, будетъ довольно заурядно. Сочувствіе своему горю я находилъ во всѣхъ, къ кому ни обращался за совѣтомъ; но активной поддержки не нашелъ, ибо вопросъ о моемъ удаленіи былъ Столбиковымъ поставленъ такъ удачно, что никакая, съ чьей либо стороны, поддержка была почти немыслима. Столбиковъ предложилъ присутствію уволить меня, и когда трое изъ прочихъ четырехъ членовъ присутствія высказались противъ этого, ничѣмъ не мотивированнаго предложенія, то онъ заявилъ имъ, что принужденъ будетъ, въ такомъ случаѣ, обратить вниманіе высшаго начальства на мою "неблагонадежность". Чтобы обвинить меня въ этомъ преступленіи, моему гуманному начальнику не потребовалось бы, конечно, никакихъ доказательствъ, и одного его намека было бы, думаю, достаточно, чтобы испортить мнѣ всю жизнь; разъяснить мнѣ это обстоятельство взялся секретарь присутствія, вслѣдствіе чего я былъ экстренно вызванъ въ городъ. Секретарь прекрасно выполнилъ возложенное на него порученіе: онъ ярко обрисовалъ мнѣ всю невозможность "бороться съ сильнымъ" и при томъ съ такимъ, который не останавливается на полъ-дорогѣ къ цѣли... Другія лица, къ которымъ я обратился по этому дѣлу, сказали мнѣ, что сочувствіе ихъ всегда будетъ на моей сторонѣ, но что въ моихъ же интересахъ они совѣтовали бы мнѣ подать въ отставку, не ожидая выполненія Столбиковымъ своихъ угрозъ.
-- Это человѣкъ на все способный,-- говорили они мнѣ: -- онъ ни предъ чѣмъ не остановится, если захочетъ уничтожить васъ, а что онъ этого захотѣлъ,-- вы имѣли ужъ достаточно времени убѣдиться. Не губите же себя, заставьте замолчать свое самолюбіе, проглотите обиду и служите своему дѣлу въ другомъ мѣстѣ или на другомъ поприщѣ...
Много дней и ночей провелъ я въ нравственной борьбѣ съ самимъ собою, прежде чѣмъ подалъ въ отставку. Въ концѣ концовъ, я послушался такъ называемаго голоса "житейскаго благоразумія" и, сдавъ должность своему помощнику, выѣхалъ изъ Кочетова, чтобы никогда туда болѣе не возвращаться...