Когда розданы были повѣстки и письма, сдѣланы нѣкоторыя необходимыя распоряженія, и старосты уже стали собираться уходить, я подозвалъ къ себѣ просившаго четверочку.
-- На-те, получайте,-- говорю я, давая ему рубь,-- пейте на здоровье, хоть и не за что. Только ужъ такъ даю, чтобъ жаднымъ не назвали.
Онъ взялъ бумажку и съ сожалѣніемъ разглядывалъ ее.
-- Что еще?-- спрашиваю.
-- Маловато бы: четверочка вѣдь рупь-тридцать.
Я съ понятной досадой вынулъ изъ своего тощаго кошелька еще тридцать копеекъ и, сунувъ ему въ руку, сказалъ: на-те, отвяжитесь, пожалуйста.
Однако, онъ не скоро отвязался, разсыпаясь въ благодарностяхъ и пожеланіяхъ -- сто лѣтъ мнѣ прослужить у нихъ въ волости и проч. Нѣсколько минутъ спустя я имѣлъ удовольствіе видѣть, какъ сельское начальство гурьбой отправилось въ "Центральную харчевню'" пропивать мои "рупь тридцать".
Не знаю, какъ было прежде, но теперь рѣдкій изъ старостъ умѣетъ держать себя съ достоинствомъ: они или безличны, или черезчуръ нахальны. Вообще преобладаютъ два типа: если выбираютъ тихаго, смирнаго мужика, ничего не знавшаго, кромѣ своей сохи, то выборъ его на должность нисколько его не измѣняетъ,-- онъ остается вполнѣ мужикомъ, и названіе свое смотритъ какъ на обузу, наложенную на него за какую-то провинность. На сходкахъ онъ не играетъ никакой роли, "преніями" не руководитъ, и заинтересованъ въ томъ или другомъ рѣшеніи дѣла ни болѣе и ни менѣе, чѣмъ и всѣ прочіе его однообщественники, въ волости онъ чувствуетъ себя какъ на скамьѣ подсудимыхъ, старается по возможности менѣе попадаться на глаза старшинѣ и писарю, а если имъ и встрѣчается до него надобность и они начнутъ ему что-нибудь приказывать или о чемъ-нибудь спрашивать, то онъ отвѣчаетъ невпопадъ, усердно поддакиваетъ, киваетъ головой, стараясь выразить на своемъ лицѣ пониманіе, и въ концѣ концовъ все-таки ничего не пойметъ, все перевретъ, повѣстки перепутаетъ, вышлетъ въ волость Ивана Дмитріева вмѣсто Дмитрія Иванова, и всѣ три года своей службы положительно страдаетъ. Такіе старосты -- плохіе слуги обществу, и мірскими дѣлами во время ихъ служенія заправляютъ глоты и міроѣды; общественныхъ суммъ они на себя никогда сознательно не растрачиваютъ, но въ концѣ концовъ, при учетѣ ихъ, они всегда оказываются виновными въ растратѣ 20, 50 рублей, или даже нѣсколькихъ сотенъ,-- смотря по величинѣ общества. Растраты эти дѣло рукъ тѣхъ же міроѣдовъ; дѣлается же это, примѣрно, такъ. При сдачѣ общественнаго лужка условятся на восьми рубляхъ "въ міръ" и на ведрѣ водки; водку тутъ же разопьютъ, деньги получаетъ староста на руки, и три четверти сходки расходится по домамъ. Остаются одни заправилы и глоты.
-- Кондратичъ! Эй, староста!-- кричатъ:-- ставь на общественный счетъ еще четверть.
А Кондратичъ, предчувствуя такое требованіе, собрался ужъ домой улизнуть незамѣченнымъ, да не успѣлъ; онъ начинаетъ отговариваться, но къ нему пристаютъ, ругаютъ, обѣщаются доѣхать чѣмъ нибудь и въ концѣ концовъ уломаютъ-таки поставить еще четверть. За три года такихъ четвертей и осьмухъ набирается достаточное количество, а глоты ревутъ на сходкѣ, при учетѣ: