-- Ну, такъ чтожъ?
-- Явите божескую милость, ослобоните!
-- По какой причинѣ? Семья большая или боленъ?
-- Никакъ нѣтъ, это все слава Богу, да только...
-- Что "только"?.. Разѣвай ротъ, говори толкомъ!
-- Драчливъ я, ваше выскродіе. У меня не такъ, какъ у прочихъ будетъ: строгъ я, и какъ ежели что, сейчасъ у меня, значитъ, рука зудитъ. И въ семьѣ меня боятся, а въ обществѣ и вовсе страху нагоню...
-- Хо-хо-хо!.. Такъ драчливъ, говоришь,-- рука зудитъ, ха-ха!.. Страху задашь? Это, братъ, хорошо, такъ и слѣдуетъ. Я и самъ воли не люблю давать, не гляжу, что теперь все благородныя манеры пошли. А кулакъ и у меня не плохъ, слыхалъ?..
-- Какъ не слыхать-съ, слыхалъ, хе, хе... Такъ ужъ ослобоните, ваше выскродіе! Боюсь,-- жалобы пойдутъ, погубятъ ни за что: вы же меня штраховать будете... А у меня такой ужъ карахтеръ,-- не стерплю. Ослобоните!
-- Ха, ха, ха! Ну, братецъ, ловко! Ну, удружилъ!... Ослобонить!.. Да мнѣ такихъ и нужно, чтобъ подтягивали, а то воли много дали, дворянами всѣхъ сдѣлали... А о жалобахъ ты не думай: ни одной не приму, и разбирать не стану. Ступай себѣ, служи, и не бойся, хо-хо!..
И началъ Ѳедотъ служить: десятскіе его больше боятся, чѣмъ станового; мужики, когда ихъ позовутъ на сборню, бросаютъ ложки, если обѣдали, и бѣгутъ къ начальнику, передъ которымъ во все время разговора стоятъ безъ шапки; недоимщики и прочіе виноватые выходятъ изъ сборни съ встрепанными волосами и распухшими щеками; бабы -- и тѣ знали кулакъ Ѳедота и неоднократно сиживали въ амбарахъ, замѣнявшихъ на эти случаи классическую "холодную". Исполнителенъ былъ Ѳедотъ до совершенства: все, что въ волости прикажутъ,-- у него на другой день уже исполнено въ точности: мосты и гати -- въ отличномъ состояніи; въ рѣкѣ конопля не мокнетъ; пожарный инструментъ -- въ исправности; даже ночные караульщики всю ночь стучатъ въ колотушки. Ѳедоту оказывали почетъ не меньшій, чѣмъ старшинѣ: если онъ войдетъ "съ хорошимъ человѣкомъ" въ дальнюю комнату харчевни чаю напиться,-- все мужичье оттуда мигомъ ретируется, чтобы не мѣшать разговору пріятелей; становой -- и тотъ относился къ Ѳедоту съ невольнымъ уваженіемъ: языкъ какъ-то не поворачивается упомянуть родительницу этого степеннаго, солидно держащаго себя, красиваго мужика. И растратъ у Ѳедота къ концу трехлѣтія его службы не оказалось: онъ копѣйки мірской не пропилъ, а Мироны и Егорки за всѣ три года шкаликомъ на общественный счетъ не попользовались; сколько назначитъ Ѳедотъ выпить -- ведро или полведра,-- столько и поставитъ, а больше ни капельки, хоть все общество взбунтуйся. Правда, что при немъ кабакъ, который прежде ходилъ за 400 рублей, сталъ сдаваться только за 250 рублей,-- никто изъ кабатчиковъ не давалъ больше, намекая, что много ужъ очень стало "темныхъ" расходовъ; да участки земель и сѣнокосовъ, которые сдавались за 10--15 рублей, стали ходить по 8--12 рублей... Всѣ понимали, въ чемъ тутъ причина, но никто не перечилъ, да и перечить нельзя было: къ чему жъ тутъ придраться, если меньше даютъ, чѣмъ прежде?-- Цѣна, значитъ, упала,-- и только. Тѣже деньги, которыя Ѳедотъ на міру принималъ къ себѣ на руки, т.-е. фффиціальный доходъ за мірскія угодья и оброчныя статьи,-- были правильно израсходованы до копѣечки, такъ что и Миронамъ не подо-что было подкопаться. Вотъ каковъ былъ, по разсказамъ Ѳедотъ; я уже не засталъ его въ должности старосты -- его не выбрали на второе трехлѣтіе,-- и опять гати стали размываться, мосты проваливаться, а вода въ рѣкѣ вонять коноплей... Зато доходъ съ кабака сразу поднялся до прежняго размѣра -- 400 рублей...